Как я и предполагал, никто увольнять меня не собирался. Мне даже зарплатишка за эти две недели шла-накручивалась. Я сидел на диванчике перед редакторским столом, смотрел угрюмо на перепелицынские острые коленки, обтянутые серой юбкой, и молчал. Девица меня мягко журила за вспыльчивость, ершистость и чрезмерное самомнение.
— Мы, конечно, Вадим Николаевич, могли бы поломать вам судьбу — уволить вас. И даже не по собственному, а с более жёсткой формулировкой. Кстати, кое-кто на этом настаивал. Но мы же не бесчувственные и бессердечные люди…
Тут как раз, прерывая занудливый лепет Перепелицыной, вполз-просочился в кабинет этот краснорожий кое-кто. Завоняло. Я решил заканчивать ненужный спектакль. Только-только Помидор начал гундосить: мол, ага, вот он, голубчик-с! — я хлопнул решённо по колену ладонью, встал.
— В общем так, Василиса Валерьевна, заявление, надеюсь, мне не придётся переписывать. Две недели, положенные по закону, как раз миновали… Смогу я уже сегодня получить расчёт?
— Как, Вадим Николаевич? Что вы! Так не бывает! Так не уходят из редакции областной газеты! — девица Перепелицына действительно впала в растерянность. — Мы вам квартиру дали… Правда, Федосей Моисеевич?
Она уже залепетала Бог знает что. Мне даже её жалко стало. В сущности, ведь баба-то неплохая: затянувшееся девство её мучает и сушит — вот беда. И Филькин этот, Богом обиженный… Э-эх, хотел я им, этой сладкой парочке, напоследок много чего выкрикнуть, но — зачем? Пускай живут, как хотят. Главное, мне с ними — ну совсем не по пути.
Не-е-ет, моя дорога уже вымечтана грёзами на вагонной верхней полке, продумана до самой до заперспективной дали. Устроюсь пока сторожем или дворником — вариант в российско-советской литературе испытан не единожды. Главное, чтобы за тунеядца не прослыть, не обострить отношений с чудесной, милой и доброй нашей тоталитарной советской властью. Буду рубликов 80-90 наметать метлой или настораживать с двустволкой, потеряю-выдержу годок, а там…
А там, после премьеры-то стихотворной в столичном толстом журнале, да после дебюта статейного в солидном сборнике!.. Эх, да я ж как теперь за стол засяду! Это до сих пор всё вдохновение на дурацкие флажковские статейки-информашки распылялось, и рука от зряшной писанины напрасно уставала… А мыслей-то, мыслей в голове, планов и намёток!.. Да у меня же и готового сколько уже есть: две поэмы, стихов три тетради… А ещё: в «ЖЗЛ» ведь до сих пор ни биографии Есенина, ни жизнеописания Рубцова нет… Да ведь — перспективища какая!..
Главное, чтобы Лена сейчас меня поддержала… Лена?.. Лена!
Расчёт я в этот день не получил, поэтому призанял-перехватил пятерик у писателя Алевтинина: деньги обязательно нужны были — позарез. На выходе из Дома печати я столкнулся в дверях с Эдиком.
— Где Лена? — спросил я, сунув ему краба.
— У дома высадил, — ответил он, пожимая вяло мою руку и почему-то уводя глазки в сторону.
— Закурить есть? — вдруг, нежданно для себя самого, задержался я на пороге.
— Ты ж вроде бросил? — осклабился Эдик, но полез в нагрудный карман кожана, вынул мятую пачку «Астры».
Я взял одну сигаретину, размял, сосредоточенно понюхал и резким движением засунул её жизнерадостному парню обратно в разверстый кармашек.
— Кури-ка ты сам такую дрянь! Только, когда куришь, чинарики-то не разбрасывай где попало — пожар может случиться…
Я протяжно глянул в его сальные усмешливые зенки и, прикусив губу, зашагал домой. Сердце бил колотун. Я торкнулся в «Студенец» и принял у стойки триста граммов успокоительной горькой валерьянки. Ну, вот — теперь можно и поговорить с разъединственной на всём белом свете женой.
С ненаглядной моей жёнушкой.
За что я её, Лену-покойницу, особенно взрывно ненавидел порой, да простит мне Господь, так это за её нежелание врать до конца. Поначалу она досадливо принялась было накручивать про каких-то бывших одноклассниц, нагрянувших в гости с шампанским…
— И что, эти твои школьные подружки дешёвую «Астру» смолят?
— Да какая «Астра»! Ах — эта?.. Это уже в другой раз — Танька… Ты же её знаешь — с радио. Припёрлась с дружком, попросилась на вечер — я им и оставила квартиру, сама у матери ночевала…
Я хотел, я желал поверить, хотя и кривил лицо в злой и ядовитой усмешке, но она вдруг опомнилась.
— А, впрочем, чего это я?.. Никаких Таней-Маней не было, конечно, так что отстань от меня с этими Танями-Манями!
— Да не нужны мне вовсе твои Тани-Мани! — взревел я, схватив её жёстко за плечо. — С кем. Ты. Сука. Здесь. Без меня. Тра-ха-лась?!
Она совершенно не испугалась. Она брезгливо передёрнула плечами, скидывая мою руку, надменно, свысока на меня глянула. И как ей, с её полутора метрами, удавалось?..