Впрочем, стоит ли размазывать-расписывать тот безобразный, тот бесконечно-нескончаемый скандальный вечер. Главное, я всё услышал, я всё узнал: да, изменила! Да, с Эдиком! Да, он мужчина, а ты — нет! Да, любовь растаяла, как дым! Да и вообще: пошёл ты к чёртовой матери со своими стихами, мечтаниями и претензиями — гений зачуханный! Пушкин задрипанный! Алкаш позорный!..
У меня страшно болели голова и левая рука. У меня всегда во время бурных и особо нервных семейных ссор почему-то начинало ломить и жечь увечную руку.
Я не сдержался. Я коротко взмахнул правой боевой дланью и влепил супружнице увесистую оплеуху. Она улетела на диван, заткнулась, закрыла лицо ладонями. Потом молча встала, прошла к шкафу, принялась переодеваться. Затем обошла меня, так и стоящего столбом посреди комнаты, в прихожей обулась, накинула пальто, надела шапку, взяла сумку и вышла из квартиры вон. Было начало двенадцатого. Я щёлкнул за ней запорами, перерыл все шкафы и столы, отыскал на обувной полке в её зимнем сапоге заначенную бутылку водки и взялся её жадно выхлёбывать.
Опьянел я, не закусывая, быстро, тяжело, вязко. Сил хватило лишь доплестись до дивана, не раздеваясь, рухнуть навзничь и поплыть-закачаться по волнам угарного пьяного сна. И сам я уже не сознавал — во сне ли, наяву ли я плачу, размазывая кулаком горючие детские слёзы по воспалённому опухшему лицу…
Инквизиторский настойчивый дверной звонок сдёрнул-таки меня утром с дивана. Я глянул на часы — половина девятого. Что ж, этого и следовало ожидать… Странно, но я не обрадовался, хотя накануне-то слёзы неизбывные да горючие точились как раз при мысли, что она ушла и — ушла навеки…
Пока шёл к двери, меня чуть не вывернуло. Протез я так и не отстегнул — рука занемела, ныла. Я даже в глазок не заглянул, да и что бы я там углядел со своей близорукостью и с такого крепкого бодуна. Открыл. На пороге — Ефросиния Иннокентьевна.
Надо сказать, с тёщей мы в последнее время жили всё лучше и лучше, сближались душами. Кстати, в отличие от дочерей, она очень любила поэзию, и не только Байрона и Шелли, но и русскую, особенно — Баратынского, Фета, Есенина, Блока… Так что она весьма уважительно относилась к моим парнасским опытам и поползновениям. Когда при тёще возникали у нас с Леной размолвки, мать её брала, как правило, мою сторону, одёргивала шибко умную младшую свою дщерь.
Я отступил, распахивая дверь, Ефросиния Иннокентьевна вошла, критическим взором меня оценила.
— Хорош! Настоящий представитель богемы, баловень судьбы. Ну, что скажешь, зятёк дорогой?
— Здравствуйте, — пробурчал я. — Проходите, будьте как дома.
— Ого, чувство юмора на месте, значит, не всё ещё потеряно. Ол райт! Вот что, Вадим, — она посерьёзнела, сменила тон, — иди-ка умойся, зубы почисти да выпей литр-полтора воды холодной, а я пока покурю. Потом и поговорим.
Через десять минут Ефросиния Иннокентьевна обрисовала мне свой план-предложение: у них в институте на кафедре литературы требуется ассистент. Оклад, правда, мизерный — меньше сотни, но зато и работы — чуть, времени свободного уйма, так что будет возможность и стихи писать, и над диссертацией посидеть-подумать. А там — кандидат, доцент, нормальная зарплата…
— А Лена? — спросил я.
— Что Лена?
— Она мне изменила.
— А при чём тут диссертация?.. Вот что, Вадим, будь, наконец, мужиком. Если она кому-то от злости и с досады на тебя п…у подставила, то это вовсе не значит, что изменила. Изменяют душой, а не гениталиями — запомни, милый мой. А у Ленки ближе тебя человека нет — ты уж мне-то, матери, поверь. Так что перестань хандрить, перестань пить и в понедельник пойдём с тобой на кафедру. Я сегодня там поговорю, почву унавожу… А Ленка не сегодня, так завтра прибежит — со мной ей не ужиться. Так что всё, зятёк, будет — ол райт, о’кэй и вэри гуд!
Мне очень хотелось в это верить.
6
И тёща, мудрая женщина, как в светлу воду глядела.
С этого времени начался, может быть, самый спокойный и, главное, — плодообильный период моей Судьбы.
Мы всегда боимся резких перемен в нашей жизни. К тому же, я вырос в учительской семье и, глядя на муки мученические матушки-учителки, да и сам в школьные годы попортив преподавателям кровушки изрядно, я всегда с содроганием отвергал для себя возможность педкарьеры. Уже учась в университете, я, с жалостью наблюдая унизительные лекторские мучения профессоров и доцентов, всегда с удивлением думал: ну каких же денег стоят такие унижения?
Были-встречались, правда, преподаватели, на лекции которых собирался весь курс, слушали их в тишине и провожали с кафедры аплодисментами. Но таких талантливых педагогов, увы, на пальцах можно было пересчитать одной моей правой руки. А казалось бы — так просто: знать свой предмет и рассказывать о нём доходчиво, образно и увлечённо. Меня в своё время, помню, поразило, когда я узнал-вычитал о том, как Гоголь с позором провалился на поприще университетского преподавателя. Уж Гоголю-то, казалось бы, не уметь увлекательно рассказывать — да вот поди ж ты!..