А вскоре выяснилось, что многие из моих подопечных пописывают стихи. Открылся-признался им и я. Создалось у нас нечто вроде поэтического кружка. И когда я всерьёз взялся за сбор материалов для диссертации под условным названием «Жизнь и смерть Николая Рубцова», ребята принялись мне помогать, и особенно — Лариса Шульман.
И тут случилось-грянуло событие, которое окончательно и, казалось, навсегда примирило меня с жизнью. Когда дела у меня на новой работе пошли, то и дома установился более-менее мир и покой. Мы с Леной начали как бы заново присматриваться-принюхиваться друг к другу, притираться душами. Правда, чуть ершил обыденность поначалу финансовый вопрос. Всё ж в редакции нам незадолго до моего ухода повысили жалование-подачку, так что с гонорарием зашкаливало и за две сотни.
Однако ж я, чувствуя необычайный прилив энергии и вдохновения, принялся пописывать-строчить в «Барановскую правду» — рецензии на театральные и книжные премьеры, литературные портреты местных Шолоховых и Маяковских, репортажи-обзоры с картинных выставок. Я опасался, что любвеобильный хорь Горелый будет стопорить мои материалы, но тот странно ослабил своё противодействие, оставшись, видимо, довольным, что я почти исчез из Дома печати и на соблазнительную Елену мою можно без опаски глазеть-сопливиться. Так что с полсотни в месяц я на гонорарах заколачивал.
А тут ещё писатели-классики барановские снизошли наконец, увидели во мне если не равного собрата по перу, то — перспективного участника литературного актива, да к тому ж почувствовали-ощутили благодарность за мои довольно благодушные печатные отзывы об их поэтических и прозаических шедеврах. Они чуть-чуть подпустили меня к своей кормушке, начали время от времени приглашать-брать с собою в писательские агитбригады. Поедешь куда-нибудь в колхоз или на завод, прочитаешь-продекламируешь перед работягами пару-тройку своих стихов — сытный праздничный обед и несколько полновесных рублей обеспечено.
Особенно запомнился мне один из таких литагитпоходов — на ликёроводочный завод. Как уж нашему вождю писательскому удалось напроситься в гости на столь уникально-райское предприятие — Бог весть. Стишки мы оттарабанили и — бегом в банкетный зал. Ах, до сих пор перед глазами эти шеренги, эти каре, эти колонны разноцветных и разнокалиберных бутылок на безразмерном столе! Нам без обиняков поставили условие: выпить на месте хоть по бочке, а с собой в качестве презента можно взять лишь пару бутылок любой жидкости. Только — две!..
Нет, моё перо не в силах описать муки барановских пиитов и эпиков, когда наступил момент ухода. Даже Буриданов осёл, думаю, терзаний таких не испытывал. В конце концов, когда качливые писатели оказались на проходной, в карманах у каждого торчало по две бутылки «Золотого кольца»: только эта водка разливалась в ёмкости по 0,75 литра…
Одним словом, жить-существовать было можно. И вот тут Лена оглоушила известием: она — залетела. Её после той, кесарево-варварской, операции при выписке из больницы предупредили: в следующий раз ей придётся рожать — если придётся — опять через кесарево. И шансы — фифти-фифти: то есть, пятьдесят процентов, что всё обойдётся, и пятьдесят, что умрёт она или ребёнок, а может быть, и оба вместе.
Тут поневоле задумаешься.
И — чёрт побери! Как всё это неожиданно всегда случается. Тогда, с первым ребёнком — аврал. И сейчас. Но тогда, надо сказать, вообще странно и удивительно вышло. Мы с Леной с самого первого раза и в дальнейшем даже и не думали опасаться-предохраняться, портить себе удовольствие всякими резинками да спиральками. Всё сходило, как говорится, с рук, а потом — раз и нате вам: результат вдруг проявился.
Теперь же, наоборот, помня угрозы врачей, мы тщательно оберегались, не искушали судьбу — Лена страшно боялась ещё одной операции. И вот, пожалуйста, все осторожности насмарку! И что самое неприятное — Лена тянула до последнего, сама старалась себя обманывать, молчала. И дотянула: все сроки миновали-кончились. Оставалось надеяться только на Господа Бога, на Судьбу и немножечко на врачей…
В середине лета, 16-го июля, на третьем году перестройки, моя Елена Григорьевна Неустроева разрешилась, с помощью хирургического скальпеля, от бремени девочкой весом почти три с половиной кило и ростом 51 сантиметр. В кого она такая крупная уродилась? Я был на седьмом небе от счастья и восторга. Спускался я на землю лишь для того, чтобы поменять пелёнки у дочурки или покормить её подогретой молочной смесью — у Лены молоко пропало на второй неделе. Я тетешкал-зацеловывал свою ненаглядную малышку так, что Лена из своей постели даже ревновала и сердилась. Она после операции долго и мучительно болела, отлёживалась, приходила в себя. Я спал на раскладушке. Когда мы купили и детскую кроватку, в комнате стало возможным ходить лишь крутыми зигзагами, постоянно на что-либо натыкаясь.