Но всё равно счастливее меня папаши на всём белом свете не было и никогда не бывало.
Дочь мы назвали — Иринкой.
7
В ночь на новый, 1989-й, год, выгнав жену с полуторагодовалой дочерью из дома, я прикрыл плотно дверь, но на замки запирать не стал. Взял лист бумаги и написал давно продуманное: «В моей смерти прошу винить всех!»
Подписываться я не стал — глупо. Записку я положил в комнате на столе и придавил бронзовым бюстиком Сергея Есенина. Затем я включил телевизор — был уже без пяти минут Новый год. Когда я раскупоривал бутыль шампанского, она выскользнула у меня из-под локтя увечной руки, упала, выпенила на ковёр большую часть праздничного вина. Я поднял, поглядел — раздражаться не стал: я плавал в хроническом глубоком запое уже вторую неделю, так что хватит напоследок и бокала хмельной жидкости. А то бы не отрубиться прежде времени.
Я, под бой курантов, выцедил вино, для чего-то шарахнул фужер об стену. Он разлетелся в мелкие дребезги.
— Вот так! — удовлетворённо подытожил я и вырубил телеящик.
Потом разделся, заменил цветастые семейные трусы на свои любимые голубые плавки, пошёл в ванную, прикрыл дверь, но запирать не стал, погрузился в уже остывшую воду, подструил кипятка, полежал минут пять, напрягаясь думами о вечности, но в голове было угарно, тяжело, сопливо. «Может, кофе напоследок попить?», — мерцнуло несуразное в голове…
А чёр-р-рт!
Я схватил с раковины отточенный до бритвенности перочинник и, не мешкая, нервно полоснул по левому локтевому сгибу, выгнув-выпятив его. Сперва я намеревался, как это и принято у самоубийц, вскрыть вены на запястье, но при взгляде на багровую кожу культи мне стало жалко именно эту часть многострадальной моей конечности, да и — вдруг там теперь напора крови нет?
Я смотрел-наблюдал, как под прозрачно-голубой водой из широкого разреза поднимается-колышется плоская извилистая лента, тут же расплываясь пышным и пока ещё прозрачным тёмным облачком, — резанул я крепко. А вдруг — мало? Как бы и на правой вскрыть?.. Но я, уже вялыми мозгами, понимал — это невозможно.
Зачем-то ополоснув окровавленный нож, я отбросил его в раковину, откинулся на край ванны и закрыл утомлённо глаза. Боли, как я боялся, не было. Просто там, в локтевом сгибе, чуть жгло-прижигало.
Вот и всё!.. Как, оказывается, просто… Сейчас сам и увижу-убедюсь — есть-таки Он или нет…
За тонкой стеночкой-перегородочкой смачно и надрывно рыгал перепивший сосед-ветеран. Каждый раз, глотнув в перерыве воздуха, он стенал:
— Ах, чёрт, да лучше сдохнуть!.. Ох, смерть моя настала!.. Ох, помираю!..
Голова моя затемнилась. Я ещё почувствовал-ощутил, как она соскользнула-упала на правое плечо, к стене, и — унырнул-провалился в тёплую кисельную бездну.
Меня втянуло в какую-то громадную трубу, похожую на бесконечный узкий туннель.
Тьма!
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Глава I. Как я бросил пить
1
С субботы, с 15 апреля 1995 года, я, Неустроев Вадим Николаевич, начал новую жизнь.
В день этот — опять солнечный, ярко-весенний — я вообще не выходил из дому. Сразу с утра совершил подвиг: в пластиковой бутыли плескалось на донышке со стакан заморского «Монарха», и я, давясь слюной, выплеснул пенистое желанное лекарство в раковину. Затем ухватил с лоджии прохладную бутылочку родимой «Барановской», отколупнул пробку о край радиатора и выпил-выглотал с восторгом щекочущий нёбо и взбадривающий все фибры души минеральный эликсир.
До вечера я потягивал при каждом девятом вале тошноты минералку, перелистывал старые зачитанные книги, дремал-подрёмывал под бубнёж радио и медленно, но верно возвращался-приходил в себя. Раза два-три пришлось через не могу, из последних силёнок себя скручивать, приклеивать приказательно к матрасу: не пьющим даже и не понять, что это такое — мучиться-вертеться с крутой похмелюги, имея при этом ворох денег и возможность затовариться на первом же углу. О, за такие подвиги надо орден давать или, по крайней мере, медальку «За антипохмельную доблесть». И — подкидывать льготы коммунальные.
В воскресенье я почувствовал себя вполне молодцом — почти воскресился. Ведь в нашем, алкашном, деле чтобы из запойного пике выйти, самое лучшее средство лекарственное — время, ровно 24 часа, один всего оборот Земли вокруг своей оси. А там внутри тебя уже человек проклёвывается, гомо трезвикус рождается, способный уже отвечать за свои поступки. С утрешка я сразу же спроворил пару марш-бросков на рынок, притартал домой кучу покупок: пластмассовое красное ведро и такой же ярко-пролетарский тазик, швабру, веник, беремя стирального порошка и всяких новомодных чистящих паст. Кроме того, прихватил и самой необходимой посуды: набор жёлтых кастрюлек в цветочек — пожизнерадостнее, сковороду с тефлоновым покрытием — по рекламе запомнил, расписной под хохлому чайник со свистком, фарфоровый заварник с петухами на боках, пару чашек с блюдцами ему под стать, ложки-вилки из нержавейки и набор кухонных фигуристых ножей.