Уже к обеду у меня отламывалась поясница, зато прищуривались против воли глаза: берлога моя прямо-таки засверкала давно забытой первозданной чистотой. Запасными своими и тщательно сберегаемыми до сего дня портками я с наслаждением отдраил каждый уголок. Хотел сначала джинсы в дело пустить, но они так заскорузли, что я одной рукой их бы не отжал. Рубашку одну пустил на мелкие тряпки — для окон, раковин, ванны. Ужас, сколько набралось-поднакопилось мусорной дряни — три полных ведра оттащил на помойку.
Только я, исходя трудовым потом, запарил, наконец, хвалёный рис «Анкл Бэнс», заварил крепкий и, судя по цвету и аромату, если не индийский натуральный, то вполне грузинский чай — в дверь задолбили. Вот ведь мать вашу так! Глянул в глазок: так и есть — Волос-сука. Картина Репина — «Не ждали».
Я накачал в лёгкие воздуху, собираясь сразу и без церемоний послать его колбаской по Малой Спасской, но он, осклабившись на скрежет замков, упредил меня — вскинул два растопыренных пальца вверх, приветствуя по-хэвиметловски, тряхнул белесыми сальными прядками, свисающими от лысины к покатым плечам, сверкнул жизнерадостно круглыми, как у Леннона, очочками.
— Хэлло, бэби! Ты чё, совсем трезвяк? Отпад! Я тут мебелишку притащил, в натуре. Столы-диваны и прочую муру. Шеф послал. Везёт тебе на халяву! Показывай, куда чё ставить, в натуре.
Волос чуял мою гипернелюбовь — суетился больше меры, тараторил. Впрочем, услышав про «мебелишку», я чуть отмяк. Оперативно работают, архаровцы.
Через час мою резиденцию было не узнать. В нише на месте матраса громоздился толстобокий раскладной диван в густо-багровой обивке. Под окном устроились два его сынка-кресла, между ними — полированный тонконогий столик. Слева вдоль стены разгромоздилась стенка светлого дерева с инкрустацией, а справа — раскладной стол и мягкий красный стул с гнутыми ножками. Не забыл Борода и про гардины, цвет, правда, подобрал дурацкий — кроваво-красный, раздражающий. Почти такие же когда-то уже висели у нас — будоражили-злили семейные нервы.
Ничего-ничего, со временем сменим…
На кухне на старые шурупы подвесились новые шкафы, а следы прежних столов на линолеуме закрыли столы свежекупленные — два тумбовых и один обеденный, на ножках. Весь гарнитур кухонный — стерильно-белый, будто больничный. Да-а-а, всё же лишил, видно, Господь вкуса этого нувориша Михеича — не мог с Валерией мебель выбрать. Ну, да ладно, что-то шибко уж я привередлив стал.
— Ну, как — клёво? — потёр ручонки радостно-суетливый Волос. — Фраерам-то кинь на пузырёк, ты ж теперь с хрустами. А то и на два — вместе и раздавим, мебелишку обмоем. Лады?
«Фраера», два угрюмых амбала с уголовными вспотевшими мордами, стояли в прихожей молча, ждали.
— Пить, Виталий Батькович, вредно, а особливо тем, у кого здоровье хиловатое. А ребятам — что ж… Ребята поработали… ништяк. Так, кажется, на твоём языке? Спасибо, братцы-уголовники, вот вам десять кусманов на горючее. Или как — тыщи сейчас уже не кусками, а штуками называют? Ну, да всё равно.
Я протянул крайнему битюгу радужную бумаженцию. Волос, задетый, видно, намёком на свою дохлость, покривил тонкие сиреневые губёшки.
— По фене ботать — это тебе не стишата кропать.
— Да-а? — ухмыльнулся я. — Ты, Волос, шкеры путяные напялил, а гонишь лажу. И любой фартовый блатарь может назвать тебя базарилой, дрефлом и дятлом за то, что ты не по делу фраеришься и сам ещё не наблатыкался на фене ботать. Так что не бери меня на понял да на бздюху и сам не бери в голову, а бери лучше за щеку. Не трепездонь больше на халяву да не гони порожняк — усёк?
Волос поддёрнул шкеры — затёртые штаны-варёнки, поправил на носу битловские очочки, подскочил ко мне, брызнул слюной.
— Ты меня на понял не бери — понял? Видал я фраеров покруче! — он оглянулся за поддержкой на амбалов, те стояли посторонне, переминаясь, тосковали в предвкушении водки.