— Вот что, Волос, — сказал я жёстко, — иди-гуляй, не зли меня. И передай Михеичу, чтобы он ещё холодильник подкинул — скажи, я ему за это книжки все подарю-оставлю. Понял?
— Понял, понял… — ворчал шакал шестёрочный, выгребаясь вслед за грузчиками вон. — Всё на понял берёт, блатарь хренов!
— Иди, иди, — подтолкнул я его в костлявую спину, — учи азбуку!
Странно, я знал уже достоверно, что Волос, этот хиляк глистово-аскаридный, вполне может человека убить, да уже и убивал. Больше того, я и знал-предчувствовал, что когда подступит последняя минута, убивать меня будет именно Волос. Но страха перед ним я совсем не ощущал — ни капелюшечки. Вот Михеич — да! Перед тем я позорно вибрировал в коленках, особенно — в состоянии похмельной прострации.
Впрочем, с похмелья я вообще всех и каждого боялся-опасался, становился робким скорлупчатым насекомым.
На понедельник я наметил совершить капитальный рейд по магазинам. Однако ж совсем забыл-запамятовал, что торгаши, не в пример истым иудеям и правоверным христианам, отдых назначили себе не на субботею и не на день воскресный, а именно на тяжкий день понедельник. Только некоторые коммерческие лавки, хозяева которых, судя по всему, и вовсе ни во что не верили, кроме золотого тельца, распахнули свои железные двери и решётки. Но уже на втором комке я решил прекратить свой покупательный великий поход — не по Сеньке шапка.
За более-менее приличные брюки (а я искал более-менее приличные) купцы-демократы драли-требовали без малого двести тысяч, за рубашку — не менее полтинника, туфли оценивались ещё дороже брюк…
Ничего себе разогнались!
Короче, в этот многотрудный день понедельник я сумел лишь постричься да набрать кошёлку продуктов на первое время — консервов, вермишели, сыра, яиц, копчёной колбасы… Копчушку мне бы и не надо — желудок, отходя от спиртовых обезболивающих промываний, взялся сигнализировать, теребить-тревожить зудом, жжением и колотьем. Да что же делать, если холодильника пока нет, а может быть, и не предвидится. Впрочем, стоп: кровь из носа, а надо с капиталиста этого поганого, с Карла Маркса вонючего, стребовать холодильный агрегат. И — не менее, чем двухкамерный! Могу я напоследок покуражиться? Предсмертные-то желания своих жертв, говорят, даже африканские людоеды выполняют.
Во вторник я первым рейсом в магазины закупил подушку, одеяло и постельное бельё — простынки, наволочки, пару пододеяльников. А потом всё же и прибарахлился. Конечно, можно было бы в жизнь новую вступать и в том же парадно-выходном тёмном костюме-тройке, что великими стараниями сохранялся у меня, но теперь он перешёл в разряд повседневной одежды (ибо джинсы заношенные и свитерок полуистлевший я без жалости выкинул в мусорный бак), да и, признаться, он уже позорно заблестел-залоснился на локтях и коленях. Вот я и разорился на серые брюки пошива Барановской швейной фабрики всего за 52 штуки и вполне, ну очень даже вполне приличные. Затем я приобрёл светло-серый лёгкий пуловер и четыре однотонные рубашки — кремовую, светло-голубую, розовую и салатного цвета. Долго пришлось отыскивать сносные и по цене и по виду мокасины, но таки отыскал — светло-коричневые, с рантом, на рубчатой подошве.
Нормалёк!
Солнце весеннее уже всерьёз переваливалось на летний бок, так что на куртку или плащ я разоряться пока не стал, но прикупил зато зонт буквально задаром — всего-то двадцать с небольшим тысчонок. Ну и набрал, конечно, маек, трусов, носков, платков носовых и даже один галстук. Не забыл и про новые перчатки, опять светло-коричневые, тонкие: левую — на протез; правую — на осень. Ну и, самое главное, отхватил в «Оптике» готовые очки в моднячей и удобной оправе, фотохромные, с моими — минус тремя — диоптриями. И уж совершеннейшая роскошь: подарил я себе к прошедшему дню рождения наручные часы-будильничек, нашенские, расейские, почти такие же, как были раньше у меня — «Полёт». Да к ним — ремешок мягкий, кожаный. Не люблю и никогда не любил почему-то браслетов — даже и золотых. Часы я, между прочим, наловчился носить прямо на протезе, чуть повыше перчатки.
На всё это меня ушло чуть больше четырёхсот штуковин, то есть эквивалент двух пар дурацких коммерческих шкер. Так что я и впредь твёрдо решил плевать на эти грабительские спекулянтские комки и — да здравствует госторговля!
Домой я прилетел вприпрыжку, всё перемерил-перенадевал, вертясь девчонкой-модницей перед дверцевым зеркалом из новой стенки. Настроение было — тру-ля-ля! Эх, обмыть бы сейчас! За каждую обновку по глотку и — в отпад…