В комке перед своим домом я взял бутылку итальянского шампанского и две банки кока-колы.
— Купи мне сигарет, — попросила она. — Ты же ведь не куришь?
— Каких?
— Да любых. Я так — балуюсь.
Я взял пачку «Мальборо» и ещё плитку шоколада «Манхэттен».
Когда мы поднимались на лифте, я, прижимая к груди итальянское вино, молил про себя: «Господи, только б не выпить! Только б не выпить!..» И тут же мозг сбивался на другое: «Может, прямо сейчас, в лифте, её поцеловать?..»
Дарья Михайлова тире Запоздавникова смотрела на меня, прижатая гробовым пространством лифта, глаза в глаза и вдруг, обхватив руками за шею, приникла к моим губам, коротким укусом поцеловала, откинула закрасневшее лицо и, сдерживая круто вздымающуюся грудь, прерывисто выдохнула:
— Христос воскресе!
Я ошалело глянул в её сумасшедшие глаза.
— Воистину воскрес!
Лифт дёрнулся, доехав, и остановился.
Глава II. Как я стал психом
1
Летом, в самую жарынь, на речке от оводов-кровососов отбою просто нет.
И как ни сторожись, а обязательно хотя бы одна из этих гудящих тварей приклеится незаметно к телу, пронзит болью, заставит дёрнуться, вскрикнуть и крепко ругнуться.
Но на сей раз громадный, чуть не с воробья, паут присосался к сгибу моей правой руки открыто, безбоязненно, нагло. Он вонзил свой хобот-шприц прямо в вену, прожигая всё моё тело длинной беспрерывной жгучей болью. Я хочу садануть по слепню протезом, размозжить-размазать кровососущую гадину в мокрое пятно, но левая рука не подчиняется. И вдруг я вижу: её у меня вовсе нет — по самое плечо!
Я дёргаюсь от ужаса и выныриваю в действительность. Глаза открыть не могу — голова расплющивается от боли. Левая рука онемела, ноет. От правой, от локтевого сгиба, действительно идут-пульсируют в мозг сигналы боли. В ушах приливами и отливами, словно накатный прибой, колышется гул.
И первая мысль болезненная — жив! И сразу обвалом — злой и жгучий стыд: какой позор! Боже мой, даже самоубиться не сумел… Как же теперь? Что делать?!
И вдруг — голос жены:
— Вадим… Вадим, ты слышишь меня?
Боже, Боже мой, как же не хочется мне открывать глаза, возвращаться в этот мерзкий, в этот вонючий мир! И — она… Зачем она здесь? Я не хочу!
— Уйди-и-и! — рявкаю я.
Вернее, мне кажется, что я ору-рявкаю, на самом же деле из горла моего вырывается невнятный жалобный всхлип.
— Что? Что, Вадим?
Она наклонятся к самым моим губам, я чувствую на лице её тёплое дыхание, запах знакомых духов «Визави». Отчаянная моя ярость растворяется-уходит, перемогается усталостью. Я делаю над собой усилие, приоткрываю глаза и прошу:
— Свари мне кофе — покрепче…
Но тут же, чуть освободив от шторок-век взгляд, я вижу вместо нашей родимой полосы-трещины меж потолочными панелями прямо над диваном — бесконечно дальний чужой потолок с лепниной, осыпавшейся в углу штукатуркой и жёлтыми разводами вокруг облезлой отопительной трубы. Господи, я что же — всё ещё в Москве? В той больнице? И жизнь моя лишь мне приснилась в горячечном бреду?..
Впрочем, мозг не настолько атрофирован, чтобы долго поддаваться этой иллюзии.
Поворачиваю голову на правый бок — это стоит мне циклопических усилий. Лена, привстав со стула, наклонилась надо мной, тревожно всматривается. К сгибу моей выпростанной из-под одеяла руки тянется серая змейка капельницы. Я шевелю левой онемевшей рукой: она, чувствуется, туго перемотана бинтами. Я приподымаю из остатних сил чугунную голову, коротко осматриваюсь: точно — больничная палата, но, конечно, другая. Койки в три ряда, такая же грязь и вонь.
Вот тебе и — рай!
— Пить… — хриплю я, откидываясь на комкастую казённую подушку.
Я мог бы, конечно, хрипеть и откидываться не так театрально, но мне мучительно, до бешенства стыдно. Я не знаю, как себя держать. Опыта самоубийцы-неудачника у меня ещё нет.
Лена суетливо подносит к губам моим стакан с тёплой отвратной водой, воняющей хлоркой, придерживает мою голову. В палате, кроме двух-трёх спящих, никого нет. В замёрзшее окно пробивается бледный зимний свет.
— Где я? Сколько времени прошло? — спрашиваю я, глядя отрешённо в грязный потолок.