— В областной, в хирургии, — отвечает Лена торопливо. — Сегодня — первое. Тебя в половине третьего ночи привезли, уже без сознания. Сейчас обед уже, второй час…
— Какой же это доброхот помешал мне? — кривлюсь я в усмешке. — Уж не ты ли?
Я спрашиваю, а сам думаю: «Ну, зачем же я с ней разговариваю? Надо же отрезать раз и навсегда… Неужто я так и стану — продолжать?..»
Вошла в палату медсестра — молодая здоровая девка.
— Ага, очнулся! Хорошо! Доктор сказал, чтоб сразу усыпить. Щас вот капельницу оттащу…
Она рывком выдёргивает стальное жало из вены, зажимает ранку клочком ваты, обматывает пару раз старым бинтом. Пока медсестра отсутствует, Лена в двух словах рассказывает.
Оказывается, где-то около часу новогодней ночи сосед-алкаш взялся трезвонить в нашу дверь, надеясь выпросить чарку-другую с праздничного стола на опохмелку. Устав нажимать звонок, он торкнул дверь — она приоткрылась. Увидев меня в бурой страшной воде с закатившимися глазами, сосед поднял хай и ор, всполошил других соседей. Меня спасло ещё и то, что в самый последний сознательный миг я, видать, инстинктивно перегнул разрезанную руку в локте, чуть пережал рану…
После укола я спал, наверное, сутки, потому что, приоткрыв глаза, вновь увидел светло-дневной квадрат окна. Стёкла серебрились снежной изморозью. Очнулся я от острой боли в мочевом пузыре. Уже откидывая одеяло, я увидел сидящего возле кровати незнакомца — парень помоложе меня, светловолосый, с чубчиком, белый халат наброшен на тёмный деловой костюм, на коленях кожаная папка.
У меня вдруг мелькнуло в голове — не голый ли я? Однако ж на мне оказались мои домашние полосатые трусы и белая майка. На спинке кровати висела застиранная больничная пижама. Я с усилием приподнялся и спустил дрожащие пупырчатые ноги на серый линолеум. Парень встрепенулся.
— Вам что, Вадим Николаевич?
Да кто он такой?!
— Надо мне… — пробормотал я.
— Сейчас, я сестру позову…
Он вскочил, приоткрыл дверь, крикнул в коридор:
— Клава! Клавдия Петровна!
Но я уже напялил громадные пижамные штаны, нашарил под койкой чёрные безразмерные шлёпанцы. Медсестра Клава, здоровенная тёлка, перехватила меня уже в дверях, растопырила руки.
— Куда, оглашенный? Нельзя те вставать! Ляжь щас же! У тебя ж утка под кроватью есть…
Я заглянул в её коровьи, густо накрашенные глаза и ошеломил:
— А вы знаете, разлюбезная Клавдия Петровна, что лучше журавль в небе, чем утка под кроватью — а?
— Чего-о-о? — округлила крикливая дурёха гляделки.
— Я бы мог привести вам яркую парадигму моей амбивалентности, но в данном случае альтернативы, увы, нет — я должен пройти в туалет.
Клаву, видать, особливо поразила рифма в конце моей заумной фразы. А фраза получилась действительно ненормально-заумной, сумасшедше-дикой, и я ещё не подозревал в тот момент, как очень даже скоро она мне выйдет боком.
Когда я, держась за стенки, возвратился из клозета, отравленный густыми парами хлорки, и устроился вновь на бугристом ложе, посетитель мой незваный приступил к делу. Он достал кроваво-красные корочки, раскрыл, подсунул мне под нос.
— Зовут меня — Самохвалов Олег Александрович. Следователь Ленинского ровэдэ.
Я молча и тупо смотрел.
— Итак, Вадим Николаевич, что заставило, или кто заставил вас решиться на такой, — он замялся, подбирая словцо, — трагический шаг?
Я невольно огляделся: что же мне — при всей толпе исповедоваться? В палате валялись по койкам человек пять, зырились в нашу сторону. Следователь тоже осмотрелся.
— Давайте в коридор выйдем? Вы сможете?
— Незачем выходить, — насупился я. — И сказать мне вам нечего. Надоело волынку тянуть — вот и всё… И вообще, это моё дело: хочу живу, хочу — нет…
Самохвалов снисходительно усмехнулся.
— Видите ли, Вадим Николаевич, существует Уголовный кодекс, а в нём есть статья под номером сто семь — доведение до самоубийства. Между прочим, предусмотрено до пяти лет лишения свободы.
— Вот и дайте всем и вся по пять годиков. Я же ясно написал в записке: в моей смерти прошу винить всех.
— Что ж, — занудным голосом продолжал допросчик, — шутить начали, значит — жить будем. Правда, тема для шуточек мрачновата. Итак, несколько лет назад вы, Вадим Николаевич, уже покушались на самоубийство, в результате чего потеряли кисть левой руки. Это так?
Я молча вытаращил на мента глаза. Хотел взорваться-психануть, но был ещё так слаб, что лишь глубоко выдохнул и откинулся навзничь.
— Я хочу спать. Я не буду говорить. Оставьте меня в покое, — я всё же наскрёб пригоршню злобы на дне души, добавил: — к едрене Фене!