— Ну, дом у нас отнюдь не жёлтый, а — красный и с белым декором. В этом вы сейчас сами убедитесь.
— Ни в какой ваш дом — ни в красный, ни в жёлтый, ни в крапинку — я не пойду. Я здоров и требую отпустить меня домой.
Мордоворот, не переставая жевать, прислушался, приподнял на меня свои голубые и равнодушные ещё бельма.
— Видите ли, — рыжий доверительно нагнулся, достал невероятно длинной своей рукой до моего колена, притронулся, — вы должны у нас подлечиться, а мы должны, мы обязаны вас подлечить. Ну, о чём же здесь спорить?
Его глаза холодно блеснули. В подвздохе у меня защекотало. Но я не желал, я не мог сразу и вконец уступить.
— А кто, интересно, это решил?
— Мы решили, — перестав лыбиться, отрезал рыжий и встал. — Одевайтесь, одевайтесь — мы только время теряем.
Бык с косицей тоже неторопко встал, расправил-размял квадратные плечи, жизнерадостно ударил друг о дружку кулаки-гири. На фалангах-косточках его тугих пальцев синели наколотые перстни, на мизинце правой руки сверкнул и настоящий золотой перстенюга. Я для блезиру-куражу посидел ещё секунд десять, обмякая волей, и в момент, когда санитар уже хотел шагнуть ко мне, поднялся, принялся молча вдёргивать прыгающие руки в рукава шубейки. Эх, и протеза нет — сейчас бы так долбанул по кумполу!..
Кого из них я бы от души долбанул — это я не додумывал.
Мы вышли на улицу. Я покачнулся от волны резкого морозного воздуха. Необъятный закоулистый двор облбольницы был истоптан в грязевое месиво. Девственная белизна сохранялась лишь по углам, под заборами, на кронах сосен и ёлок да на разлапистых голых ветвях старых лип, берёз и тополей. Мы гуськом — доктор, следом я, сзади санитар — направились в самый дальний угол лечебного государства, где за кирпичной высокой стеной находилась, я знал, областная психиатрическая больница — целый микропосёлок красных особнячков в один-два этажа с белой окантовкой по периметру.
Для чего-то я жадно осматривался-смотрел вокруг, словно пытался запомнить этот, нормальный, мир, запечатлеть его напоследок в памяти.
Я боялся думать вперёд.
3
Михаила Афанасьевича Булгакова я уважаю, «Мастера и Маргариту» читаю-перечитываю с наслаждением.
Однако ж впредь, я уверен, страницы романа, где описываются злоключения поэта Ивана Бездомного в психбольнице, я буду или вовсе пропускать, или просматривать с кривой скептической усмешкой. Отдельная палата на одного с ванной и сортиром, чистейшая мягкая и удобная пружинная кровать, электронный пульт вызова медперсонала, шикарные халаты да пижамы, небьющиеся стёкла в окнах, кофе чуть ли не в постель на завтрак…
Оно понятно, Михаил Афанасьевич большущим шутником был, но в основе его прозы всегда реализм лежал, обыденность, да к тому же он врач был по профессии. Нет, что-то с описанием психушки в лучшем своём романе он намудрил. И уж вовсе шизодебильно показали советский сумасшедший дом поляки в своей телеэкранизации «Мастера и Маргариты»: там у них Бездомный и вовсе помещён в громадную палату-залу размером в гектар с колоннами и оранжерейными окнами во всю стену…
Впрочем, может, где в Москве и есть такая невероятно-сказочная, фантастическая лечебница.
Обстановочка, в каковую я попал, всё же больше напоминала ту, что описал другой великий писатель-доктор. Палата № 13, в которой выделили мне койко-место, действительно напоминала «палату № 6». Чуть, правда, почище да попросторнее, но зато и народу в несколько раз больше — из восемнадцати коек только две-три пустовали. Если бы не решётки на узких окнах, палата здорово походила бы на казарму, и я в начальные дни мгновениями переносился сознанием в армейскую салажескую юность. Единственное, что крепило-укрепляло мой дух: я старался уверить себя и почти уверил, будто всё это — временно, на несколько дней, максимум на неделю.
Однако ж беседы-разговоры с рыжим доктором меня окропляли словно ледяным душем. Становилось знобко. Уже первые его вопросы-расспросы меня удивили, насторожили и встопорщили. Он начал выпытывать-интересоваться, случались ли в роду нашем или среди моих кровных родственников алкоголики. Затем принялся подробно копаться-ковыряться: когда я пить начал, сколько и чего пью, как переношу похмелье?..
Я, наконец, скривился:
— Вы, простите, не нарколог случайно? Я, видимо, недопонял…
Доктор Редькин добродушно размаслился.
— Все мы, психиатры, по совместительству и наркологи. Мы ж нервы человеку подтягиваем, а когда нервы в порядке, у него и потребность в спиртном, в наркотиках исчезает…
Мне мерзка была его улыбочка. Мне было плохо. С утра мне сделали очистительную клизму. Затем брали для чего-то желудочный сок на анализ, и я, как всегда с болью, с конвульсиями, заглатывал змеевидный зонд, и теперь всё в нежном воспалённом нутре моём саднило, горело и скукоживалось. Мучила изжога.