Убрав записку в карман пижамы, я выудил из свёртков варёную толстую сардельку, бутерброд с сыром, налил из термоса — родного, голубенького — крышку крепчайшего до черноты, как я и любил, сладкого чая. Тут же, в ординаторской, в которой тётя Фрося (так называли медсестру больные) деликатно оставила меня одного, и поел.
Когда я, подкрепив тело и дух, вернулся в палату, там иные из обитателей ещё грызли по своим койкам-углам колбасу с хлебом или пряники с конфетами: свои ли, ворованные ли — Бог весть. Перед отбоем в палату вкатила позвякивающую тележку измотанная тётя Фрося и принялась с окриками и ворчанием одаривать умалишённых, душевнобольных, полоумных, чокнутых, малахольных, блаженных и прочих безумных граждан, у которых не все дома, винтиков не хватает, чердак не в порядке и крыша поехала, — пилюлями, микстурами и уколами. Я вновь получил свою порцию препаратов в желудок, в вену и в пухлую мышцу. На этом мой первый день в палате номером тринадцать дробь шесть подошёл к концу.
Последняя мысль перед провалом в сон мерцнула: «Завтра, прямо с утра к Редькину… Ультиматум!»
О, я был настроен по-боевому.
4
Однако ж с гением психиатрии Редькиным мне встретиться на следующий день не довелось — он свалил в какую-то командировку.
Больше того, его не было целую неделю. Доктор же подменный — молодой и нервно-суетливый субъект — появлялся только по утрам, вихрем пробегал по палате и на все мои приставания отмахивался: знать, мол, ничего не знаю, дожидайтесь своего врача…
Я как последний дурак или действительно ненормальный глотал в первые дни все подозрительные снадобья, пока один из умных психов не подсказал мне этого не делать. Я начал прятать колёса под язык, а затем выплёвывать. От инъекций же отвертеться не было возможности. А они, чувствовалось, как раз сильнее всего и шибали по мозгам — я всё надольше и поглубже погружался после каждого укола в прострацию, ощущая себя расплющенным червём. От тоски и скуки вновь хотелось-мечталось порвать себе вены. Махнуть всей этой шизодебильной обстановке на прощание здоровой правой ручкой…
По палате гуляло пять-шесть книжек: Жюль Верн, «Винни-Пух», «Приключения Незнайки», шестой том исторической эпопеи местного барановского сочинителя Якова Евгеньева «Ярмонка» и какой-то справочник по астрологии. Более серьёзные книги здесь, видимо, не дозволялись. Впрочем, мне и читать-то не хотелось. Больную голову давили-распирали разбухшие царапистые мысли, тягучие и безысходные раздумья. Я даже начал побаиваться: как бы и в самом деле не слететь здесь с панталыку, не запутать свои извилины, не рехнуться и не спятить всерьёз.
Невольно, от нечего делать и тесноты пространства, приходилось присматриваться к своим новым сотоварищам по психобщаге. Сразу бросалось в глаза, что большинство из них нелюдимы, заняты только собой. Один, к примеру, хилый мужичонка самого простецкого вида, целыми днями стоял у стены, выставляя то одну, то другую ногу в тапке вперёд и скрестив руки на груди. Он с невероятно высокомерной миной поглядывал на всех, презрительно морщился и что-то шептал-цедил сквозь полусгнившие зубы. Я, само собой, подумал: пресловутый дурдомовский Наполеон ломается, но оказалось — бедолага корчит из себя стопроцентного американца, попавшего случаем в замшелую убогую Россию-Русь.
Особливо потел он презрением при взгляде на сивого согбенного старика, чрезвычайно всё время занятого. Тот сидел с ногами на замызганном своём одеяле и беспрестанно ковырялся в себе: то чесал голову или бороду, то чистил заскорузлым пальцем ухо, то выдавливал на пергаментной коленке прыщ, то яростно скрёб под мышкой, то ковырял сосредоточенно в носу… При этом он после каждой операции осматривал с прищуром рабочий палец и удивлённо охал: «Ох ты!..»
Другой экземпляр, уже из общительных, приставал то к одному, то к другому сопалатнику и принимался взахлёб рассказывать, как он выиграл в «Спортлото» целый миллион, но рэкетиры всё у него до копеечки отняли. В конце рассказа новоявленный миллионер-неудачник начинал хныкать и размазывать слёзы по лицу. Откуда у него набиралось столько слёз — уму непостижимо.
Ещё один псих, интеллигентного вида, в очках, ходил по кругу целыми днями с тетрадочкой, уже замусоленной, и огрызком карандаша — собирал-выпрашивал подписи для выдвижения себя кандидатом в президенты страны, причём утверждал, подмигивая, будто зовут его Борисом Николаевичем…