— Раковина в углу, за ширмой, — подсказал Редькин.
Я еле успел допрыгнуть — меня вывернуло до пяток. Хорошо ещё, что на завтрак я почти не ел, попил лишь чаю с пряником. Я автоматически включил воду, замыл раковину губкой, отчистил с мылом руки, прополоскал рот. Алкаш доктор молча наслаждался, затем, когда я уже вернулся к столу, самодовольно изрёк:
— Как видите, результаты налицо. И хотя вы таблетки, я знаю, переводите, но и уколы уже дали эффект: у вас формируется устойчивое внутреннее отвращение к алкоголю.
— Здесь же рядом где-то наркологический диспансер, — пробурчал я, перемогая боль в пищеводе, — там-то сподручнее лечить, коли приспичило…
— Знали бы вы, о чём говорите! — всхохотнул Редькин. — Там, во-первых, у вас друзей среди докторов нет, а, во-вторых, — такие методы… Там вы бы, батенька, после каждого укола в коллапс впадали, бредили и, пардон, опорожняли бы мочевой пузырь прямо под себя.
— Ну, а от сумасшествия-то вы зачем меня лечите? — я всё больше возвращался в себя, обретал уверенность.
— Ну, не совсем от сумасшествия — зачем вы так переворачиваете. Однако нервная система у вас не в порядочке — факт. У вас ярко выраженная неврастения, психозы, есть симптомы истерии и, уж простите, но и — кое-какие признаки шизофрении…
— Между прочим, — прервал я, — ещё Паскаль три века назад утверждал, что умопомешательство — естественное состояние большинства людей, и затесавшийся среди них здравомыслящий человек кажется ненормальным. Позже это наблюдение подтвердили-повторили Ломброзо, наш Герцен…
— Что ж, я согласен, — добродушно кивнул рыжими вихрами Редькин, нырнул в стол, достал музыкальный сосуд, плеснул себе, с причмоком выпил (я невольно поморщился). — Но дело, видите ли, в том, что некоторые люди переступают-таки грань, отделяющую, так сказать, нормальных сумасшедших от патологических, уже представляющих опасность и для себя, и для общества. Ведь, любезный мой Вадим Николаевич, иные люди не себя стремятся в припадке безумия убить, а — других. (Ух, как я потом, много позже, вспомню эти пророческие слова!) Кстати, а какое у нас сегодня число?
Я удивился внезапному вопросу, замешкался, наморщил лоб.
— Вроде шестнадцатое…
— А день недели?
— Ну… понедельник.
— А по старому стилю какое сегодня число?
Я спохватился-опомнился, психанул:
— Это что же у вас, до сих пор такие дедовско-дикарские методы?
— Ну, почему же дикарские? Метод очень хорош: сразу понятно — ориентируется ли человек во времени, пространстве, в логике. А уж потом и посложнее тесты предложить можно.
— А вы в своём уме-разуме уверены? Вы сами логично рассуждаете?
Олег Вениаминович самодовольно приподнял плечи, осклабился: мол, о чём речь!
— А вот ответьте: как вы понимаете, например, выражение некрасовское — «Словам тесно, а мыслям просторно»?
— Ну, как… Как похвалу: речь там или статья дают пищу уму, переполнены мыслями, слова точно подобраны…
— А где же логика? — злорадно перебил я. — Вдумайтесь: словам тесно — их много, чересчур много, излишек; а мыслям, наоборот, просторно — маловато их, мыслей-то…
Доктор задумался, удивлённо и радостно хмыкнул:
— Хм! Точно! И как я не сообразил?
— А вот как, по-вашему, назывался раньше день недели, который мы сейчас именуем воскресеньем?
Эскулап напряжённо задумался, хлопая беккеровскими ресницами. Заметно было, что его развозит.
— Хм! Да — как же? Так и называли! Это — подвох?
— Да нет, уверяю вас, так его стали называть на Руси позже, после крещения — в честь воскресения Христа. А — до этого?
Редькин ещё помучился. Наконец поднял руки.
— Сдаюсь!
— Очень просто, если мыслить логически. Все дни у нас, кроме еврейской субботы, легко толкуются: вторник — второй день, среда — срединный и так далее. Ну, а — понедельник?.. Понедельник так именуется потому, что идёт следом за неделей, после недели. Ведь именно седьмой день, день отдыха и назывался у наших предков — «неделя». Вам, Олег Вениаминович, как видите, логику бы — подлечить надо.
Он, было видно, огорчился провалом, чуть не психанул, но орать всё же не стал, а ухмыльнулся.
— Увы, Вадим Николаевич, пока обстоятельства так складываются, что лечить будем вас, и лечить буду я. И я вам очень советую: не переводите понапрасну таблетки, принимайте их. Иначе придётся все лекарства — и транквилизаторы, и нейролептики — вводить через инъекции, а это ведь болезненно, не так ли?
— А что, если я сейчас шарахну вас табуретом по голове и убегу? — вдруг серьёзно спросил я.
Он глянул внимательно, трезвым взглядом.
— Ну, во-первых, вот тут у меня кнопочка, а за стеной — два дежурных санитара. Во-вторых, куда вы зимой в пижаме побежите, а? И в-третьих, вам сразу же сменят режим. Знаете ли, все эти смирительные рубашки, стрижки наголо, электрошок, сульфазин в руки-ноги, после чего сутки валяешься трупом… Ну, зачем вам всё это надо?