— Мне это не надо! — с ненавистью выдавил я.
— Ну, вот и чудненько! Идите, батенька, отдыхайте. И помните, — уже в спину, звякая бутылкой, крикнул он, — только от вас будет зависеть продолжительность лечения. Будьте умницей!
Я с порога обернулся и уничижительно бросил:
— А Борису Беккеру никогда уже не стать снова первой ракеткой мира!
И — вышел.
6
В психушке я прожил-просуществовал почти три месяца, точнее — 82 дня.
Не хочется и вспоминать эти дни. Потом, может быть, когда-нибудь я расскажу об этом мрачном, удушливом, болезненном и полусонном периоде моей жизни. Под конец я смирился и уже всерьёз предполагал, что останусь в дурдоме до конца дней своих. Ушёл чокнутый коллекционер Саша, вскоре вырвался на свободу и Пшеницын — остались вокруг лишь чужие дебильные закрытые лица. Лариса Шульман приходила пару раз уже сюда, в психушку, пробовала тормошить меня анекдотами, но я встречал её всё чуднее, всё более натянуто, отстранённо, скучно.
Она ходить перестала.
Единственное светлое пятно в мрачном тоннеле тех дней — визиты Ефросинии Иннокентьевны. Она приходила обычно по субботам — с ворохом новостей, бодрая, приносила мне свежие книги (Редькин позволил мне читать что попало), сумку с аппетитной домашней снедью. Мы устраивались с ней в пустой ординаторской и всласть болтали полчаса. Меня порой забавляла мысль: что, если бы она, а не дочь её, была моей супружницей? Ведь душа в душу живём. Но, к несчастью или счастью (слеп человек в таинствах Судьбы!), в наших отношениях с тёщей эротический момент отсутствовал начисто. Мы — дружили.
Лену я видеть отказывался наотрез. Доктор Редькин как-то спросил с неподдельным интересом:
— Ну, а дочку? Дочку-то? Неужели и её не хотите видеть?
— Не хочу, — коротко оборвал я и без всяких объяснений…
В пятницу, 24-го марта, в промозглый сонливый день, после обеда меня срочно вызвали в ординаторскую. Я, со сна тяжёлый и тупой, вошёл, позёвывая. Там находились Редькин и Елена. Я вяло удивился: что такое? Лена вскочила с табурета, протянула мне полоску бумаги.
— Вот… только что пришла.
Я взял телеграмму, медленно, отдаляя тяжкое мгновение, поднёс вплотную к близоруким глазам: «Мама очень тяжёлом состоянии срочно приезжай Надя заверено врач Краузе». Я ошеломлённо скользил взглядом вновь и вновь по ускользающим словам, вбирая-расшифровывая смысл…
Пару часов спустя, когда я с уже наспех собранной сумкой устремился на последний московский рейс в аэропорт, Лена подступила ко мне, ухватила за рукав куртки на пороге.
— Ты, что же, так ничего и не скажешь?
Помедлив минуту, колеблясь, я выдавил в сторону:
— Я, вероятно, уже не вернусь…
— Но почему? Почему? Почему, чёрт побери?! Что случилось? Что?! Ты объясни, наконец! Зачем ты меня мучаешь?
В комнате захныкала спросонья девчонка. Я пристально, нагнувшись к самому лицу Лены, заглянул в её светло-тёмные лживые глаза и раздельно-чётко сказал:
— Я обследовался в платной урологии: у меня не может быть детей. И никогда быть не могло. Ни-ког-да. Понятно? Вот так… дорогая!
Я вышел, плотно прикрыл навсегда за собой обитую коричневым дерматином дверь родимой квартиры. Всё ускоряя шаг, я миновал длинный коридор, свернул мимо лифта на глухой и тёмный лестничный марш. И здесь сонные нервы сдали-таки — лопнули-порвались: я ухватился правой рукой за грязные заплёванные перила и заплакал.
Я плакал, как ребёнок. Или — душевнобольной.
Навзрыд.
Глава III. Как я с похорон попал на праздник жизни
1
Я опоздал.
В Москве пришлось торчать всю ночь и половину следующего дня. Затем в Чите потерял ещё ночь. И в воскресенье, 26-го, как только сестра открыла на мой стук дверь, я сразу по лицу понял — всё.
— Когда? — спросил я, обессилено опускаясь на лавку.
— Вчера, в…в…вечером, — уже сквозь слёзы выговорила Надя, села рядом, обняла меня.
Я тоже заплакал. Нервы мои уже проснулись, вновь воспалились, подрагивали и гудели, как телеграфные провода.
— Есть чего-нибудь выпить, а? — спросил я.
— Да нету! У нас уж и позабыла, когда привозили-то! Люди аж в Читу за водкой ездят. Щас на поминки-то, не знаю, дадут ли…
Вдруг из маленькой комнаты донёсся грубый кашель, бормотание сонное.
— Анатолий?
— Да нет — дядя Вадя. Вот-вот перед тобой приехал… А алкаш этот пить, гад, пошёл в шинок. Говорила ему — подожди…