И тут — лёгок на помине — нарисовался на пороге Анатолий. Как всегда — мосластый, сутулый, угрюмый. И — вполне трезвый. Пожали лапы, поздоровались. Мы с зятем жили дружно, друг друга понимали. Сестра с ним дралась и всё твердила о разводе, несмотря на трёх короедов, младший из которых был сосунком, ровесником барановской Иринки.
— Толян, — попросил я, — достань чего-нибудь горячительного — устал, как пёс.
— Пускай она гроши подкинет — сделаю, — оживился зятёк.
Надя беспрекословно пошла, вынесла из комнаты десятку, сунула благоверному.
— Да ты чё! — обиделся-возмутился тот. — За червонец только красноту дадут! Набрось пятерик-то.
Сестра чертыхнулась.
— На-на! — торопливо встрял я, доставая синенькую.
Анатолий шустро испарился. Я при мысли о близкой выпивке и содрогнулся, и оживел.
Ещё в Москве, уже спроворив по телеграмме билет, я понял, что от тоски и обвальной апатии тут же сейчас и кончусь. Я приблизился к табору цыганскому, загромоздившему угол аэропорта, подманил крайнюю цветастую старуху.
— Есть водка?
— Э-э, дарагой, всё есть! Сколка нада? Два бутылка — тридцат рублэй, адна — двадцат.
— Да одну мне, одну!
Спрятав лекарство в сумку, я поднялся в буфет, взял два пирожка с капустой, украл со столика стакан какой почище, ушёл подальше от аэровокзала в посадки, за ёлки. После первого глотка меня выворачивало-полоскало минут двадцать. Я был к этому готов, особо не психовал. Вторая попытка кончилась тем же. И — третья. Но я был ожесточённо упорен. Часа через два я всё же впихнул в себя остатние полбутылки суррогатно-опилочной водки, заткнул её в пищеводе холодными клейкими пирожками и удержал в себе.
Через пяток минут горячая волна нирваны обдала меня с головы до ног, я глубоко-освобождённо вздохнул и распрямил плечи. Порядочек, теперь не скоро сломаюсь!
Но ещё в самолёте эйфория защитная кончилась-растаяла. В Чите ничего раздобыть не удалось. И вот уже здесь, дома, дождавшись, наконец, Толяна, я с жадностью и нетерпением заглотнул залпом стопку живительной микстуры. Организм, по инерции, взбрыкнулся было, но я громадным усилием воли впитал-втянул порцию в себя, ощутил-почувствовал внутри её обжигающее воздействие и со злорадством показал далёкому доктору Редькину пребольшой кукиш. А не пошёл ли бы ты, рыжий козёл, к чёртовой прабабушке со всеми своими нейролептиками, антидепрессантами и транквилизаторами!..
Последующие дни мелькают в памяти рваной кинолентой. Вдруг выяснилось, что председателем сельсовета незадолго до того стал Виктор Строкин — мой товарищ-соперник школьных лет. Мы с ним учились в параллельных, влюбились в 8-м классе в одну девчонку…
По записочке Вити, вернее — товарища председателя, нам выдали-продали со склада райпотребсоюза два ящика четвертинок «Столичной» — ровнёхонько шестьдесят ампул. Я их погрузил на «Ниву», которую выделил мне на похороны по старой памяти редактор районки Владимир Михайлович, привёз домой к сестре и тут же одну распечатал.
И — понеслось…
Нет, пьяным в стельку я, слава Богу, в эти горестные траурные дни не был, но перманентно поддерживал себя во взбодрённом состоянии. И только благодаря «Столичной» смог выдержать напряжённый похоронный марафон. Опять же, не хочу описывать-вспоминать все тягостные и нервомотательные подробности. Всё это, начиная с проблемы рытья могилы в ещё мёрзлой земле, поисков гроба, венков, грузовика катафального, и до доставания тоже по блату, разумеется, новой обуви на ноги покойницы, — всё это похоже на кошмарный бред, и на трезвую голову преодолеть всю эту шизофреническую похоронную полосу препятствий вряд ли, я думаю, было возможно.
У этих искусственно созданных мрачных хлопот есть, вероятно, один только плюс: не остаётся времени на угрюмые мысли, отчаяние, слёзы. Ну, а первый раз я содрогнулся душой, когда в морге случайно увидал-подглядел ритуал последнего одевания. До этого Надя одна заглянула в холодильное отделение — показать старичку-служителю тело матери. Я — не решился.
Мы вернулись через полчаса, чтобы, по уговору с повелителем трупов, получить покойницу, уже по обычаю обмытой и полностью облачённой. Но, видать, дело чуток затянулось. Тело лежало на мраморном массивном столе, похожем на мясной прилавок рынка, головой к двери. Я увидел, как улыбчивый мурлыкающий дедок, не выпуская цигарку из зубов, уже натягивал-расправлял платье на ноги. Он бесцеремонно завалил тело на бок, продёрнул один край подола, затем зашёл с другой стороны, опять перевернул тело. Безвольные руки матери описали вновь полукруг и звучно шмякнулись об крышку стола…