Заверещал, совсем по-школьному, звонок. Но напрасно вглядывался я в лица, ища насмешливую мефистофельскую физию с бородкой. Увы, Судьбе угодно стало так подкузьмить, чтобы именно в этот день литкурсант Владимир Пирожников решил совершить прогул. Ехать к нему в общагу, на край Москвы, к Останкино, у меня сил не обнаруживалось. Да, скорей всего, он разве дома сидит?
Я обвисло сидел на дерматиновом бегемоте, тупо смотрел на вээлкашников. Столько писателей — правда, ещё относительно, несмотря на седину в бородах, молодых и неизвестных — я видел-наблюдал впервые. Они все как один нещадно дымили, иные даже и — трубки, смотрели свысока, говорили весьма самоуверенно, имели в очах неистребимый блеск вдохновения и безумный отблеск гениальности. В комнату с телефоном вломилась целая толпа пиитов и пиитэсс, оставив дверь открытой. Они окружили женщину в роговых очках и с крашенным хной пучком на затылке. Подопечные наперебой взялись что-то рассказывать Нине Аверьяновне (я узнал мамку-гувернантку вээлкашников по Володиным описаниям) под её охи-ахи и всплёскивания руками, другие начали вырывать друг у дружки телефонную трубку.
На меня никто не обращал внимания. Я был незваным гостем на этом празднике литературной жизни. Я сидел и вяло размышлял, как сейчас встану, потащусь на Павелецкий, куплю билет до Баранова или… Или брошусь, как Анна Каренина, под железные стотонные колёса-резаки.
И вот когда, после звонка, я вновь остался в одиночестве и уже, стряхивая апатию, с трудом поднялся-высвободился из пружинных продавленностей богемно-исторического дивана, в двери коридорной нарисовался невысокий стремительный человек с громадной головой, седой львиной гривой и одетый не по-Парнасски строго: пиджачная тёмно-синяя пара, светлая рубашка, галстук. И тут меня как кто за язык дёрнул: ведь я хотел-мечтал скорее, ни секунды не медля, на вокзал, к цыганам… Но вдруг вместо этого я задержался, окликнул стремительного человека:
— Простите, вы, случайно, не — Валентин Васильевич?
— Да, — доброжелательно и в то же время с неизбывной, видно, въевшейся в кровь и плоть, барственной вальяжностью приостановился-откликнулся он. — Меня именно так и зовут.
— Это вы — главный на ВЛК? — уже совсем дебильно спросил я.
Человек мельком, но пытливо осмотрел меня: куртка и кепи-кожан, джинсы, кожаная сумка — на сумасшедшего или проходимца, вроде, не похож.
— Да, я руковожу Высшими литературными курсами. А что вас интересует?
— Можно с вами поговорить? Две минуты!
— Конечно-конечно, проходите.
Валентин Васильевич Сорокин, проректор Литинститута по ВЛК и весьма известный поэт, которого я, конечно же, сразу должен был узнать по портретам хотя бы в «Лит. России», да вот не узнал, провёл меня в свой кабинет, который размещался дверь в дверь с мужским туалетом, пригласил сесть, предложил погрузить его в мои проблемы. Я коротко изложил суть.
— Значит, стихи пишешь? — сразу добродушно перескакивая на «ты», улыбнулся Сорокин. — Это хорошо! Поэзия — высшая форма литературы. Стихи ведь не каждому даются, да-а-а… Избранным только!
Я думал-надеялся, мэтр тут же предложит мне прочесть-представить ему хотя бы пяток моих строк. Он не предлагал.
— Я знаю, — как-то жалобно сказал я, — что у вас только члены Союза писателей учатся, но Володя Пирожников писал мне, будто в семинар критики можно и…
— Эх! — перебил, помрачнев, добрейший Валентин Васильевич. — Было, попробовали один раз. А теперь всё — прикрыли этот эксперимент. Так что, дружок, прости уж… Вот вступишь в Союз — милости просим. А, кстати, какое образование у тебя?
— Журфак МГУ.
— Э-э-э, что ж ты так? С такими данными на ВЛК не берут вовсе, увы…
Уронив голову на грудь, словно и вправду стыдясь своего гуманитарного диплома и нечленства, я встал, поплёлся к двери. Всё: на вокзал, под колёса, к чёртовой матери!
И вот тут выскочила светлая секунда в моей Судьбе, и как бы улыбнулась мне с небес матушка моя незабвенная. Сорокин, может, машинально, по инерции, в силу привычки быть внимательным и участливым, окликнул в спину, почему-то возвращаясь опять на «вы»:
— А что это вид у вас такой неважнецкий — не болеете ли?