А закавыка вышла как раз с рекомендацией от обкома партии. Зачем, почему? Какое отношение обком имеет ко мне, а я к обкому? И, как выяснилось, действительно, — никакого. Более того, секретарь по идеологии обкома КПСС т. Сусликов смертельно обиделся, когда Карасин обратился к нему с просьбой о рекомендации. Я, стоя в двух шагах, слышал его рыкающий ор в трубке:
— Как? Вы без нас решили, кого посылать на Высшие литературные курсы?! Да кто вам позволил? Никаких Неустроевых! Это не литературный критик, это — критикан! Мы свою кандидатуру подберём…
Карасин положил трубку, развёл руками.
— Вот так! С ними не поспоришь. Пиши — пропало.
Из барановских писателей ещё никто и никогда на ВЛК не учился, а уж в обкоме партии и вовсе ничего об этих курсах не ведали. Там, видимо, предполагали, что это нечто вроде ВПШ — Высшей партийной школы. Однако ж переубеждать теперь Сусликова было действительно бесполезно. Да и — унизительно. Чёр-р-рт, ну какое они имеют право ломать мою Судьбу?!
И тут меня осенило-надоумило. Я схватил трубку, глянул в записной книжке номер, набрал Москву. Ответил женский голос:
— Аллё! Учебная часть Высших литературных курсов.
— Здравствуйте! Будьте добры, звонят из Баранова — срочно нужен Владимир Пирожников! — прокричал я.
— Идёт лекция, — ворчливо заметила дама, — перезвоните через полчаса.
— Ну, Нина Аверьяновна, вы ж такая добрая — позовите!
— Кто это? Кто звонит? Я в Баранове никого не знаю.
— Да-да, Нина Аверьяновна, вы меня не знаете. Я друг Пирожникова — он мне много о вас хорошего рассказывал…
— Ох уж этот Пирожников! — уже мягко и ласково ворчнула Нина Аверьяновна. — Сейчас позову…
Володя в этот день дисциплину держал, был на занятиях. Я ему быстренько обрисовал ситуацию. И тут — вот уж доподлинно, если Судьба начинает подыгрывать, то остаётся только удивляться — я услышал возглас Володи:
— А вот как раз и Валентин Васильевич!.. Валентин Васильевич, тут звонит Неустроев Вадим из Баранова: он у вас был — помните? Ему обком рекомендацию не даёт — он не член партии…
Сорокин взял трубку.
— Вадим, здравствуй! Вот что, слушай меня: хрен с ней, с этой обкомовской рекомендацией! Высылай документы без неё да побыстрей…
И потом, когда он уже передал трубку снова Володе, я услышал далёкие бальзамные слова:
— Есть, есть у нас хорошие ребята в глубинке — надо их принимать, надо!..
Несколько месяцев я жил, как в анабиозе: ходил на работу, рассказывал что-то студентам, домой старался заявляться попозже, питался-закусывал в основном по пивнушкам и кафе, иногда ел и дома, когда сам готовил. Спать я укладывался на раскладушке, под телевизором. Часть зарплаты — на чай-сахар-хлеб — я клал на кухонный стол, Лена её забирала. Она поначалу продолжила было стирать моё бельё, но я после первой же стирки, придя домой, содрал с верёвок свои трусы-майки и демонстративно прокрутил всё в стиральной машине. Лена отстала, говорить-контачить со мной уже не пыталась. Характерец у неё имелся. Я же опасался не выдержать лишь по пьяни и когда заявлялся домой сильно подшофе, сразу хватался за раскладушку.
Когда Иринка, деловито что-то лопоча на своём ребячьем сленге, начинала лезть-приставать ко мне, я молча вставал и выходил из комнаты или вообще из дома. В день её рождения, 16-го июля — это был выходной, — я, взяв удочку, бутерброды и прихватив по случаю на талон бутылку водки, ушёл за город, проторчал на речке целый день до самого позднего допоздна.
Я бы, конечно, ни секунды не замедлил уйти прочь и навсегда, если б было куда. Это только в слюнявых советских киношках герои несчастные находили приют у холостых друзей-приятелей. Пойди, поищи ныне таких сердобольных друзей! И развод затевать бессмысленно: он бы ничего не решил — одна нервотрёпка и трата денег. Лена же о разводе почему-то не заикалась. Впрочем, ей тоже не хотелось размениваться на коммуналку. Она, видать, тоже надеялась на мой скорый отъезд — она видела, что я чего-то дожидаюсь. Так что мы с ней оба томились-маялись.
Наконец, уже в середине августа, я вынул из почтового ящика тощенький фирменный конверт со знакомым мне и тревожным штемпелем-грифом Литинститута. Я тут же, в подъезде, вскрыл конверт и обнаружил внутри квадратик-пропуск в новый мир: «…по результатам конкурса Вы зачислены на Высшие литературные курсы. Занятия начинаются 1 сентября…»
Я сел на прохладную грязную ступеньку, зажал голову протезом и живой ладонью, принялся бурно дышать: вот оно! Вот оно!..
Что оно, я не конкретизировал. Понятно и так: я вновь начинаю жить…
Жить!