Я однажды спросил, отчего он так суров с крестьянами и не хочет дать им совета, когда они сами за тем приходят. Отшельник отвечал, что это люди без меры строптивые, просят совета, как у лекаря снадобий, какие будут им по вкусу, а что им горько, того не пьют, а чтобы научить их чему-нибудь, надобно великую от Бога милость иметь, какой он не имеет, а потому устал уже с ними биться и отложил это попечение. Видя, что я этому дивлюсь, он молвил: пойдем, я тебе лучше покажу. Пришли на кладбище. Он стал над одной старой могилой и, простерши руки, воскликнул: «Именем Господа нашего Иисуса Христа, грядущего судить живым и мертвым, велю тебе встать». Могила закипела, и поднялся мертвец. Нос у него ввалился, в глазах клубились черви, рука одна осталась в гробу. «Признайся, – говорит ему отшельник, – ты ведь тайком увел у своей соседки вдовы, именем такой-то, двухлетнего барана со двора, а когда вдова пустилась его искать, всячески в этом деле запирался и жаловался, что винят тебя ложно, – да еще в том возрасте, когда о прежних грехах надобно плакать, а не прилагать к ним новые?» – «Не обессудь, батюшка, запамятовал, – глухо отвечал мертвец: – много всякого было, не упомнишь». Отшельник, оглянувшись на меня, пожал плечами и махнул рукою: «Ну, Бог с тобой, ложись». Мертвец улегся обратно в могилу, а мы воротились домой.
Так я у него жил, отложив все свои намеренья и нимало не беспокоясь о своих спутниках. Одно лишь омрачало мои дни, что память непрестанно подносила мне все наши тяготы и злоключения, претерпенные в Амиде и после нее, так что в ненарушаемой тиши уединения, волнуясь всеми волнениями памяти, я был внутри себя словно некий театр, в котором доблесть с жестокостью, удачи с бедствиями попеременно выступали; а если б не это, не было бы человека меня блаженней.
X
Однажды пришел к нашей двери посланец с письмом; отшельник прочел и задумался. Я спросил, не случилось ли беды; он отвечал, что нет, а пишут вот что. У императора Констанция был кандидат, алеманнского племени, рыжеволосый, статный, но с младенчества удручаемый бесом, который заставлял его по ночам выть, стонать и скрежетать зубами. Этот кандидат просил у императора подорожную, открыв, почему хочет добраться до каппадокийских монастырей. Получив письмо к Ампелию, правителю Каппадокии, он был отпущен с великою честью и свитой. Шествие его было самое пышное. Подошед к реке Лику, он нашел на ней убогий челн со стариком перевозчиком. Бес в кандидате завозился и сказал официальным голосом, что надобно построить мост. Созваны были окрестных мест испуганные декурионы; нагнали крестьян; строительство началось и за месяц завершилось. Кандидат к тому времени давно пребывал в славном монастыре, получая от иноков наставления и облегчения в своей тяготе. По завершении работ разошлась молва, кто таков был императорский чиновник, проезжавший этой дорогой, и кто в нем разговаривает. Все смутились; иные не хотели ходить этим мостом, сказывая, что бес под ним засел и каждого четвертого ловит; еще-де во время строительства были голоса, а одна девица родила в Фаустиане тройню; иные пытались его сжечь или иным способом разорить. Начались споры, как рассматривать работу по такому приказанию. Одни говорили, что все, исходящее от нечистого духа, должно быть отметаемо, как клонящееся к нашему вреду; что кандидат значит не более, чем кукла на пальцах ярмарочного гаера, а даже если бы эти распоряжения в точном смысле принадлежали ему, не имели бы силы, так как провинциальные строительные работы не находятся в ведении императорских кандидатов, при самой расширительной трактовке их власти. Другие указывали, что кандидата с письмом к местным властям, в котором велено удовлетворять его прошения, следует рассматривать как чиновника с неопределенным кругом полномочий, беса же – как частного советника, мнение которых не возбраняется спрашивать, если они осведомлены в местных вопросах, притом что ответственность лежит на том, кто вынес окончательное решение. Спорили, до какой степени голос беса можно считать совещательным; одни указывали на его решающий характер; некоторые говорили, что этот случай мало чем отличается от того, когда берешь взаймы у безумного, считая его в своем уме; другие задавались вопросом, какие именно области кандидата оказались захвачены бесом и как это нас побуждает толковать правомочность его распоряжений. Допустим, что все тело кандидата оказалось во власти беса (что, однако, далеко не бесспорно, учитывая весьма узкий круг выходок, на которые бес был способен его склонить); что же из этого вытекает? Во-первых, каким бы изменениям ни подверглось тело, оно считается тем же, как считается тем же легион при замене выбывших и судейская коллегия, а также само судебное разбирательство – при замене отдельных судей; если вид вещи остается таким же, считается, что и вещь та же; в нашем случае это требование, безусловно, выполнено. Во-вторых, даже в этом случае кандидат остается владельцем тела, а бес выступает как лицо, осуществившее наем услуг. Наконец, степень, в какой бес распоряжался телом, имела бы решающее значение, если бы мы признавали за телом способность к самоуправлению; однако же тело управляется душой, самовластной и ответственной за свои решения. В какой мере бес владел ею? Допустим, он вполне захватил ее вожделевательную часть; допустим также, занял и яростную; но можно ли всерьез полагать, что, став в долине и выжегши пригороды, он умел овладеть и цитаделью, где охраняется наш разум, сей палладиум правовой состоятельности? Все действия кандидата, недвусмысленно вызванные бесом, свидетельствуют о том, что последний хоть и штурмовал крепость, но успеха не добился, ибо суждения и поступки по должности были отмечены сдержанностью и пристойностью, а для того чтобы вопить по ночам, ума большого не надобно. Таким образом, тело, хоть и запятнанное бесовскими бесстыдствами, остается, однако же, во владении неповрежденной души: как говорится, доски следуют за картиной; из сего следует, что распоряжение о строительстве, как отданное императорским посланцем в невредимом разуме, не должно оспоривать. Иные замечали, что кандидат ведь не сделку совершал, а распоряжался публичной властью, так что следует сначала оценить требования к его должности, необходимо ли на ней быть в своем уме: если необходимо, тогда его следует сначала отрешить от должности, а сами по себе его приказы до этого недействительными не являются, иначе про любое действие властей можно сказать, что они помешались, и не исполнять их распоряжений. Вот если бы он что купил или продал, был бы другой вопрос, поскольку для гражданской дееспособности осознание своих действий, особенно когда въезжаешь в Каппадокию, обязательно. Прибавляли еще, что если бесу попущено нас искушать, то либо помыслом, либо действием, либо его плодом; при строительстве моста помыслов никаких ни у кого не было, что до действий, то тут спрашивать с рабочих и возчиков, ибо то на их совести; если же кто думает, что можно искушать человека построенным мостом, пусть подумает о себе, не им ли бес вертит.