XI
Когда мой отшельник ушел, я остался один, занимаясь то тем, то этим, как вдруг увидел, что к нашей хижинке приближается какой-то человек, словно бы изнуренный или больной, на каждом шагу останавливаясь; наконец он сел, привалившись к нашей изгороди. Я вышел к нему с хлебом и водой. Он поел и всячески меня благословлял. Отдышавшись, спросил, куда его занесло; я отвечал ему, чье это жилище, а он сказал, что наслышан о моем отшельнике и много мог бы о нем рассказать, особливо о юности его, которую тот доныне замаливает. Мне это пришлось не по нраву, и кому нравятся люди, готовые сказывать дурное о доме, где их накормили, да этот малый слишком был молод, чтобы знать о молодости отшельника достоверно. Замечая, что я не хочу ему верить, он сказал: «О, брат, я много знаю» – и пустился в историю, как благочестивую девственницу во время гонений ввергают в блудилище, но ангел Божий спускается убить человека, который там нее покушается, и так каждый раз. Хозяева рады бы сбыть ее с рук, но девственница не хочет обратно, потому что в блудилище она пользуется общим уважением, а дома будет обычной девственницей с сомнительным прошлым. Мне эта басня прискучила, я сказал ему не церемонясь, что-де полно врать, откуда бы ему знать все это, он же обиделся и сказал, что знает обо всем доподлинно, ибо эта девственница – его родная бабка. Потом начал жаловаться на отшельников, что-де они горды, постятся неделями, спят сидя, а всему тому и дьявол может подражать, а смирения и любви у них нет, коим дьявол подражать не может: потеряют в потемках шило и ждут, что Бог зажжет им светильню; гостей провожать посылают львов, да еще бранят их, коли те служат непоспешно; взяли моду держать в кувшинах бесов, да еще ходят с этими кувшинами друг к другу, чтоб бес от беса песням научился; пред ангелами величаются, говоря им, что-де ради тебя Господь не умер, а ради меня умер; когда несут им в подарок Псалтирь, говорят, не заглядывая в нее, что в таком-то псалме такая-то буква пропущена, а нет бы спасибо сказать; коли кто разборчивый брезгает их угощеньем, говорят ему, что-де не хочешь моего есть, так будет время, что с ворами в лесу будешь ужинать краденою лошадью, и месяца не пройдет, как сбывается по дурному их пророчеству, и многое подобное. Видно было, что отцы отшельники сильно ему досадили, да лучше бы он прямо об этом рассказал. – Я, – говорит, – тебе докажу: хочешь ли видеть пещеру, в которой отшельник твой, по молодости лет, укрылся от мира, чтобы плакать о своих грехах, которых у него было больше, чем песку морского? – Изволь, – говорю, – покажи (думая, что он смутится и не покажет). – Пойдем, – отвечает, – это недалеко, я дорогу знаю. – Ну пойдем. – По дороге он начал сказывать мне о бесах, как они играют пустынниками и какая это для их бесовской своры отрада; у него же самого всегда при себе базилик от бесов, потому что уж он-то про бесов все знает, все их пронырства и печали, и что им ничего не стоит заставить человека думать, что у него в горле волос, и оставить его так на всю жизнь, чтоб его до смерти блевать тянуло, но он такого над собой не допустит. – Так вот, – говорит, – знаешь ли, как бесы крутили твоим отшельником? думаешь, от хорошей жизни он святой? погоди, я тебе расскажу.