Так говорю я ему; он же со вздохом отвечает:
– Желал бы я, чтоб все мы умерли там, в Анкире, навек оставшись счастливыми людьми, а не вспоминали прежней славы, отчего нынешние горести лишь язвят сильнее. Благословят тебя боги за готовность слушать, что мы испытали; впрочем, эта история, может, окажется и поучительной.
Давно уже примечал я за нашим учителем, что ни слава, ни повсеместно оказываемое почтение его не радуют, словно гостя, пресыщенного пышным пиром. Мы приступали к нему с расспросами, кто с осторожными, кто с нескромными – каждого на свое побуждает дерзостная любовь, – он же неизменно отделывался от нас шутками и недомолвками, ускользая из наших рук, как египетский чародей. Пришли мы в Аспону с намереньем провести в тишине несколько дней. Учитель искренне забавлялся, разговаривая с тамошними жителями, которые дальше своего города ничего не знали и имени Максима никогда не слышали. Тут кому-то из нас пришла в голову мысль, показавшаяся счастливой, а на поверку ставшая причиною всех наших бед и унижений. Как бы невзначай мы спросили его, доводилось ли ему видеть своего демона-хранителя и беседовать с ним, и правду ли говорят, что у иных людей хранители не демонической природы, но божественной. Когда же Максим ответил, что демона своего видел, и не один раз, мы друг с другом заспорили, может ли быть в человеке такая сила и мудрость, чтобы демон являлся по его призыву, и сошлись на том, что, если и бывало такое, то лишь в древности, когда боги и пировать с людьми не гнушались, а в наш век это лишь забавы поэтические. Максим слушал нашу распрю с улыбкой, ибо от него не могло укрыться, для чего мы ее затеяли: но вдруг спросил, знаем ли мы поблизости достойное место для такового обряда. Себе не веря, мы отвечаем, что знаем, и ведем его туда, где можно этим заняться, не оскорбляя богов и не боясь праздного внимания: Максим свершает заклятие, являет нам, несчастным, тайны, о которых слова молвить не дерзну, и вот уже стоит перед ним некто высокий, вопрошая, чего ради он пожелал его видеть. А Максим медлит мгновенье и говорит, не стесняясь нас, жадно слушающих, что давно уже тяготит его одна вещь: сызмальства он был приучен подражать лучшим и соревноваться с несравненными; и прилежание свое, и дерзость он посвящал тому, чтобы течь по стопам мужей, имя свое прославивших целомудрием, философской жизнью и чудотворной добродетелью; и вот, долгие годы сим занимаясь, он ныне видит, что на избранном пути превзошел всех и ныне покинут на самого себя, томимый тоскою; остается ему или безрассудная самонадеянность, или скотское бесчувствие, равно позорные для философа. – «И только?» – спрашивает демон. «Только», – отвечает Максим. «Ну, простись с печалью, – говорит тот, усмехнувшись, – найду я тебе соперника, с которым не постыдишься выйти на арену; все твои силы понадобятся, чтобы его одолеть; зато и слава твоя будет такою, какова не бывала у живущих». С сими словами он пропал; огонь погас, и мы во тьме, головами сшибаясь, пробираемся к двери, гадая, чему мы были свидетели и куда влечет нас божественный пыл нашего наставника.
Наутро мы покинули Аспону. Максим хранил торжественное молчание, а мы не осмеливались его тревожить. На нашем пути оказалась Ниса, и Максим решил остановиться, дабы посетить тамошние святыни. В старом храме Венеры Споборницы служитель с великой почтительностью помогал Максиму совершить жертву, после повел его посмотреть росписи, когда же Максим похвалил оные, сказал, что они поновлены на те деньги, которые он им оставил в прошлое посещение, для чего отыскали лучшего в здешних местах живописца, да еще осталось, чтобы купить новую курильницу, затем что старая совсем прохудилась. Максим сказал старику, что тот, верно, ошибся и принял его за другого, а он, Максим, в их городе впервые. «Значит, то был какой-нибудь бог в твоем обличии, – отвечал тот, улыбнувшись. – А я знаю только, что ты, Евридамант, всегда будешь у нас желанным гостем». – «Ну, прими же еще, – молвил Максим, подавая ему денег, – чтобы в другой раз мне не чужие хвалы от тебя получать, а мои собственные». Старик с благодарностию принял. По дороге мы смеялись над его ошибкою, говоря, что Максим умеет явить благочестие даже там, где сам не показывается. Тот, однако, выглядел озабоченным, а на расспросы наши отвечал лишь, что Евридамант было шутливое его прозвище в детстве, о котором он сам давно позабыл и никак не мог предположить, что кто-нибудь другой о нем знает. Нас это удивило, но не очень; мы объяснили это случайностью.