В тот день в селении справляли свадьбу, и надобно вам знать, что новобрачных оставили на ночь не в родительском доме и не где-нибудь еще, но на постоялом дворе: то ли оттого, что хозяин был какою-то им роднею, то ли родительский дом сочли для этого неподобающим местом, то ли у тамошних жителей в обыкновении оставлять супругов там, где надобно платить за постой, – этого я не ведаю и объяснить не берусь.
– Многие сочли бы такое обыкновение отменно философским, – вставил Ктесипп.
– Возможно, – сказал наш рассказчик, – но я не вдаюсь в пояснения, касающиеся городов и нравов, ибо они вас не повеселят, а меня не утешат, а просто передаю все, как оно случилось. Так вот, невесту оставили в какой-то комнате, где она тотчас уснула от усталости, и забыли, где именно. Когда моя Венера лежала в постели под лоскутными одеялами, к ней вошел священник, приходившийся невесте дядей. Он стал у ее изголовья и сказал, что хочет дать ей еще несколько наставлений, покамест есть время и возможность. Он сказал, что все мы – храм Божий и должны вести себя так, чтобы Господь не удалился с негодованием, видя жилище Свое оскверненным; что страх есть основа спасения, а самонадеянность ему помеха, следственно надо, не полагаясь на свою добродетель, во всем быть скромной и осторожной, не разжигая ни в ком похоти из тщеславного желания нравиться; что когда в чьем-то поместье совершается разбой, хозяина, хотя и невиновного, пятнает дурная слава: так же и с человеком, в котором женщина, пусть без намерения, разожжет гибельное для него сластолюбие; что если Бог не создал овец пурпурными, то не потому, что забыл, а потому, что не считал для нас изящное платье необходимостью, и если позволил нам хвалиться чем-либо, то лишь достоинствами души, взяв от стыдливости румянец, украсив губы молчанием, облекшись виссоном целомудрия и в ушах нося не жемчуг, а слово Божье. Потом он вздохнул и сказал, что доселе говорил как слуга Божий, а теперь как дядя всячески увещевает ее оставить легкомыслие и помнить о том, что своею славою, и доброю, и худою, она теперь делится с мужем; что надлежит ей любить одного супруга, ему одному веселить сердце, а других мужчин почитать словно бы ничем; не ходить на пиры и в хороводы, где на висках мирт, а на уме непотребство, а в том, что касается плотской любви, и себя посильно обуздывать, и мужа убедить, чтобы уважал святые дни; если же ей надобен образец в благоразумии, пусть посмотрит на свою тетку, которая, можно сказать, не человек, а Хирон между женами, и не держит свой светильник под спудом, но сияет добродетелью на всю округу. Засим он благословил ее поверх одеял и ушел. Едва священник удалился, в покой прокрался жених, с нетерпением ждавший, когда кончатся дядины проповеди, и, шепча: «Мелисса, сокровище мое» (так звали его подругу, спавшую в соседней комнате), притронулся к одеялам, окутавшим мою Венеру, и погладил ее по плечам и спине. Он называл ее сотней ласковых имен, припоминал все подарки, которые ей делал, и все любезности, коими она ему отвечала, сулил ей несказанные радости и распалялся от своего красноречия. Не утерпевши ждать и решив перейти к делу, он сунул руку под одеяло и потянулся к ее срамным местам, но поскольку моя Венера прикрывала их рукою, супруг же ее был так пьян, что сам себе был худшей помехою, он завяз в одеялах и не пробился далеко. Пообещав, что сейчас вернется с прекрасным колечком, он вышел. Тогда из кучи сена, наваленного в углу для надобности, которая мне неведома, поднялся еще один молодой человек, любовник Мелиссы, оставленный ею ради более настойчивого совместника. Юноша осыпал ее попреками, напоминая о своих заслугах, не утоливших ее алчности. Впрочем, сказал он, это свойство женской природы, и он не станет корить ее за то, что принадлежит всему ее полу, как не стал бы корить реку, для чего она течет, а искры – для чего они взлетают; он хочет лишь напомнить ей блаженство, в коем они, было время, пребывали, и призвать ее обратно, ибо муж ее дурак и она с ним наплачется. Видя, однако, что его любезная не ответствует его пылкости и держит себя холодней и жесточе камня, он понемногу закипал сердцем. Ничего не добившись, он бросил уговоры и пригрозил, что живую ее не отпустит, но она презрела и это; оскорбленный, он взял тяжелый посох, с которым не расставался, взнес его и так счастливо уметил по одеялу, что первым же ударом снес Венере голову. Она покатилась по полу, и тут наконец ревнивый селянин увидел, что это была не его возлюбленная, но мать всех сумасбродств, кои он ради нее проделывал, и хотя хмель с него не вовсе сошел, он все-таки задумался, как поправить беду. Думал он приделать голову на место, но она от удара раскололась надвое. Тут вспомнилось ему, что издавна стояла у них в окрестностях герма, с лицом то ли Сократа, то ли Силена; голова ее давно откололась и, словно прокаженная из-за куриного помета, которым была облеплена, перекатывалась со двора на двор по воле всякого, кто захочет ее пнуть. Юноша отыскал ее, принес, примерил Венере и, видя, что голова подходит, довольный, посадил ее на место птичьим клеем, потому что, как я сказал, в этих краях промышляют ловлею птиц, совершая ее именно таким способом.