Выбрать главу

Иванов Анатолий

Алкины песни

Трудные дни. Макарыч. Бухгалтер

ТРУДНЫЕ ДНИ

Домой идти не хотелось.

Пётр Ильич Скороходов долго стоял на берегу реки и смотрел на воду. Солнце давно село, купающихся уже не было. Только несколько белых лодок в беспорядке чертили спокойную, начинающую чернеть гладь залива. На одной из лодок играли на гитаре. Где-то испуганно и вместе с тем восторженно повизгивал девичий голосок.

Вот так же испуганно и восторженно вскрикивала Вера Николаевна, тогда просто Верочка, когда он умышленно делал неловкое движение и качал лодку. По её озорным, чуть прищуренным глазам Скороходов видел, что ей ещё хочется испытать это хватающее за сердце мгновение, когда от неожиданного толчка лодка чуть не опрокидывается. И он снова, как бы невзначай, качал лодку…

Всё это было несколько лет назад, перед свадьбой. А сейчас… Сейчас домой, к Вере Николаевне, идти не хотелось.

Когда совсем стемнело, лодки одна за другой стали приставать к берегу, и катающиеся с хохотом прыгали на влажный песок. Неожиданно Скороходов услышал:

— Ба, инженер Скороходов! Здравствуй, Пётр Ильич. Заждались вас, батенька. Как командировка?

Главный бухгалтер завода Потапов долго тряс руку Скороходова. От Потапова чуть слышно пахло водорослями, и Скороходов даже подумал, не запутался ли в пышных усах бухгалтера стебелёк речной травы.

— Съездил, в общем, удачно, — неопределённо ответил Скороходов. — Что нового на заводе?

— Э-э, батенька, какие в воскресенье деловые разговоры! Пойдём, по кружке пива выпьем, — благодушно откликнулся Потапов. Потом, взглянув на маленький чемоданчик, который Скороходов держал в руках, спросил:

— Ты что, дома не был ещё? Каким же поездом приехал?

— Любопытен же ты, Иван Васильевич, — невесело улыбнулся Скороходов. Мимо них торопливо проходили возбуждённые, смеющиеся люди. Скороходов смотрел им вслед и думал, что жизнь, стремительная и говорливая, несётся мимо него, не задевая, а он беспомощно и растерянно смотрит ей вслед.

Такие мысли приходят Скороходову не первый раз. Но почему они приходят, он не знал. А может быть просто боялся признаться себе в этом… В такие минуты Скороходову было грустно. И почему-то всегда вставала перед глазами одна и та же картина: на пустынной улице одиноко стоит старое, обломанное дерево. На нём почти не осталось уже листьев, холодный осенний ветер пронзительно свистит в редких, почерневших от сырости ветвях. Скороходову казалось даже, что он слышит этот свист. Два-три листочка ещё сопротивляются бешеным порывам ветра, изо всех сил прижимаются к холодной, уже совсем чужой и безжизненной ветке. Но вдруг ветер налетает с удвоенной силой, листочки мелко-мелко дрожат в последней агонии, потом отрываются и стремительно летят куда-то, перемешиваясь с холодной пылью, обрывками бумаги, мелкими щепками…

— Любопытство тут ни при чём, Пётр Ильич, — услышал вдруг Скороходов глуховатый голос Потапова и удивлённо посмотрел на бухгалтера.

— О чём ты, Иван Васильевич? — Но потом, вспомнив, о чём шла речь, поморщился и протянул: — А-а…

— Вижу, не хочется тебе домой идти, вот и бродишь с чемоданом по городу.

— Не хочется, — грустно сознался Скороходов.

— Насмотрелся я на Веру Николаевну, пока тебя дома не было. Хоть с квартиры съезжай.

— Да, да… — зачем-то сказал Скороходов. Вряд ли он понимал, о чём говорил Потапов.

— А ты — тряпка, Пётр Ильич. Прости уж, не вытерпел.

Скороходов ничего не сказал, горько усмехнулся. Про себя подумал: «Правильно, Иван Васильевич, тряпка».

— Я уж пять лет смотрю на вас: живёте вы каждый для себя. Зачем женились-то?

Скороходов молча взял из протянутой Потаповым коробки папиросу, посмотрел на примолкшую в темноте реку и только потом спросил:

— Как это каждый для себя?

— Не объяснить мне это тебе, Пётр Ильич. Свою вот семейную жизнь я бы подробно описал, с выводами. А в чужой, поди-ка, разберись… Кто из вас виноват? Ты её обвиняешь, она, может, тебя.

— Я-то в чём виноват? Разве в том, что полюбил её?

— Полюбить не мудрено. Попробуй сохранить любовь.

Скороходов бросил недокуренную папиросу, сунул руки в карманы плаща, сильно, до боли, сжал кулаки.

— Не мучился бы так, если бы не сохранил. Сложное это дело, Иван Васильевич.

— Ты свою любовь сохранил. Это легче. Это не заслуга. Труднее — чужую. Здесь нужно умение… Многое здесь нужно, поверь старику.

— Не пойму, не пойму… Чего же ей не хватает?

Бухгалтер не отвечал, попыхивал папиросой. Потом бросил её в темноту на мокрый песок.