— Остановитесь! Прошу!
— Мы нашли счастье! — кричат последние дети и умирают.
Взрослые расходились, а я наблюдала как они входят в стены, оставляя после себя уменьшающуюся тень во льду. Мы остались вдвоем.
— Куда их унесло течение? — спросила я.
— Туда же, откуда принесло.
— Река Лета?
— Да. Все закономерно.
Я молча смотрела на реку некоторое время, а потом спросила:
— Неужели смерть, это то счастье, которое они искали?
— Да, для них жизнь — величайшее разочарование, а смерть — величайшее счастье, — ответила Аллекта и добавила: — Только они так и не смогли понять самого главного.
— Чего?
— Что счастье — это мимолетное заблуждение.
— Получается, что река Лета, это река жизни и смерти?
— Можно выразиться и так.
— Но я не понимаю, почему она из крови?
— Потому что она течет под землей.
— И?..
— А из чего, по-твоему, она должна быть? Люди на протяжении всего своего существования бессмысленно проливают кровь. Земля впитала и продолжает впитывать столько крови, что глупо надеяться, что подземная река будет чистой, как родник.
Пещеру начало трясти. По льду поползли трещины, и он начал осыпаться. Река замерзла, треснула и разъединилась, образовав глубокую пропасть. Я не удержалась на обрыве и упала на замерзшую реку, а потом скатилась к пропасти. Я весела уцепившись двумя руками за край и кричала:
— Аллекта! Помоги!
Аллекта села на колени и прижала мои ладони ко льду. Затем наклонилась и сказала:
— Запомни: есть вещи страшнее смерти!
— Какие? — крикнула я, и увидела как волосы Аллекты плавно от корней к кончикам становятся черными.
— Жизнь, например! — прошептала она и отцепила мои пальцы ото льда.
Я медленно падала в бездну. Я кричала изо всех сил, но не могла произнести ни звука. Я смотрела на черноволосую Аллекту и поняла, что в ней напугало меня в первый раз.
4
Рассвет освещал спальню, когда я проснулась. Часы показывали 3:45. Я старалась вспомнить то, что приснилось, но в памяти возникали только фрагменты: девочка, спуск в пещеру, лед и мутные обрывки происходящего, которые не могла уловить и составить во что-то понятное. Только падение в бездну помнилось отчетливо, после чего сразу проснулась.
Я приехала к отцу, чтобы поделиться радостными новостями. Он обрадовался тому, что станет дедушкой, но сочувствовал мне. Отец жил в те времена, когда семья должна была быть полной. И он не понимал современного культа «Пробников». Пробник — именно так он называл ребенка из пробирки, и считал это аморальным. Стоит отметить, что моя беременность никак не связанна с «Пробниками», но его это не волновало.
Мы сидели за столом, и пили чай. Смотря в окно, я увидела девочку, и дыхание замерло. Она шла по дорожке одетая, как первоклассница на первое сентября. Длинные светлые волосы, на голове два белых бантика, рюкзак на спине, а в руках яркий, белый букет. Мне стало страшно. Я вспомнила образ девочки из сна и прошептала:
— Ты хочешь, чтобы я жила в таком мире?
— Что? — спросил отец.
Он посмотрел на меня, и увидел испуганные глаза, потом перевел взгляд в окно и спросил:
— Что тебя напугало, милая?
— Первоклассница.
— Сегодня первое сентября. Да и вообще, что страшного в первоклассниках?
— Ничего, — прошептала я.
Девочка ушла с поля зрения, а я перевела взгляд на отца, и добавила:
— С беременностью, я совсем перестала следить за окружающим миром.
— А девочка здесь причем?
— Я точно не знаю, но мне кажется, что она приснилась мне сегодня.
— Кошмары?
— Не знаю. Но она меня напугала. Не могу точно вспомнить. Только обрывки и фраза «…ты хочешь, чтобы я жила в таком мире?»
— Ты просто переволновалась. Это всего лишь первоклассница.
— Да, но почему она шла одна? Первое сентября все-таки.
— Это конечно ужасно, но нужно признать: вот оно светлое будущее к которому мы усердно шли — дети теперь сами по себе и сами за себя.
— И воспитание детей — дело рук самих детей, — со смехом сказала я.
— Да, — подтвердил отец и тоже рассмеялся.
Он больше не знал, что сказать мне, но ему как никогда хотелось поговорить. Отец вспомнил предание, которое рассказывали друг другу женщины во времена его бабушек.