Он взял стул и сел рядом с ней, кивком приглашая её продолжить.
— Жаль, — вздохнула она. — Непонятно, как работает портал.
— Портал? От латинского «ворота»?
— Да, ворота в другой мир. В подвале поминается решётка и вода, уходящая в никуда.
— В никуда, — повторил граф Малгри. — Ты уверена в переводе? Я понял это место не так.
— Уверена. Возможно, имеется в виду колодец, и когда там есть вода, нужно в него прыгнуть. Знаете, что я вспомнила? Шопенгауэр называет наш мир худшим из возможных. Понимаете? Значит, он полагает, что есть другие миры?
— Шейла? — отстранился его сиятельство, всматриваясь в неё, будто видел впервые.
— Что? — в ответном вопросе прозвучал вызов. — Я не могу читать Шопенгауэра и понимать, о чём он пишет? — возмутилась она. — Вы о женщинах такого же мнения, как ваш кумир?
Кажется, она слишком разволновалась. Ольга глубоко вдохнула, задерживая воздух в лёгких. Лицо горело. То, как смотрел на неё мужчина, ей не нравилось. И он молчал.
— Мне продолжить или уже хватит? У вас не создалось впечатление, что мы с вами… того? Или только я, но с вашей подачи, — рассмеялась она, поправляя съехавший платок и нечаянно касаясь руки графа.
Он тряхнул рукой и Ольга, запрокинув голову, засмеялась громче:
— Вы меня боитесь? — ситуация забавляла и пугала одновременно. — Разве я похожа на умалишённую? Не забывайте, что это рукопись ва́шего рода и это в ва́шей родословной есть белые пятна, а не в моей. Вы попросили меня высказать своё мнение — я высказала.
А он не это имел в виду, когда отдёрнул руку. При прикосновении женщины его тело пронзило молнией. Её низкий грудной смех поднял со дна души тёплую волну желания. Он не мог вспомнить, слышал ли когда-нибудь, как смеётся Шейла, но то, что слышал сейчас… Мартина бросило в жар. В один миг всё перестало иметь значение, кроме женщины, сидящей рядом с ним. Он слышал тепло, исходящее от неё. Сгорал от желания коснуться её лица, соблазнительных смеющихся губ, почувствовать их сладкую мягкость на своих губах. Он никогда ранее не чувствовал ничего подобного к жене сына. Его жизнь текла размеренно, и всё в ней было понятно. Он не видел в себе перемен — он остался прежним. Изменилась Шейла. Из степенной и немногословной она стала яркой, волнующей и влекущей. Неотвратимо тянуло к ней. Она вызывала в нём порочные, преступные мысли, порождая вспышки запретных желаний.
Она продолжала улыбаться, а граф Малгри, тяжело сглотнув, усилием воли сдержал порыв обнять женщину, остановить смех поцелуем, заставить замолчать.
Ольга заметила, как на его горле перекатился кадык, и опасно сузились глаза. Подавила улыбку. Вспомнив о детской машинке на рисунке, перевернула в рукописи несколько страниц. Нашла нужное изображение:
— Вот, — указала пальцем на грузовичок, — есть подобные… механизмы в… нашем времени?
Мартин молчал. На игрушки под руками малыша он никогда не обращал внимания.
— К тому же в аллигате есть слова, не употребляемые в настоящее время, — заметила «виконтесса».
— В аллигате? От латинского «привязывать»?
Ольга снова проболталась? Таких книг ещё нет? Не факт. Его сиятельство может не знать этого.
— Так называют книги-перевёртыши. Два издания в одном, где история пишется с двух сторон, навстречу друг другу.
Как в жизни, — вдруг подумала она. Мужчина и женщина пишут историю своей жизни по отдельности, не подозревая, что уже связаны и их встреча неизбежна. Когда между ними заканчиваются чистые листы, они встречаются. Потом либо начинают писать книгу своей совместной жизни, либо расходятся. Если судьба разводит их — книга рвётся на две части, и каждая их них завершается отдельно.
— Что это за слова? — услышала Ольга. — Не употребляемые в настоящее время?
— Погодите, милорд. Я́ должна вам доказать, что существует другой мир, параллельный нашему? Разве вы, владея всеми раритетами, ещё не убедились в этом? Вы же видели упаковку от шоколада. На ней указан срок годности, то есть дата реализации продукта — месяц и год.
— Год? Какой год?
— Две тысячи шестнадцатый. Вот, — извлекла она из «конверта» обёртку и показала, где смотреть.