Мадам Бубон-Лашанс по очереди разглядывает каждого. Иногда, остановившись перед каким-нибудь мужчиной, отдаёт распоряжения. Перед ней держат факел. Управляющий Салливан подходит, сунув книгу под мышку, и смотрит зубы, оттягивает веко, проверяя цвет белков. И, ворча, вытирает руки о камзол.
У мужчин всё ещё видны следы от кандалов на лодыжках, а иногда и на запястьях и на шее. Женщинам кожу натёрли пальмовым маслом с порохом, чтобы блестела. Седые волосы матросы грубо подкрасили. Дети – их мало, и все они старше Сирим и Лама. Они ушли глубоко в себя. Давным-давно не плачут. Похоже, даже забыли, как это делается. Боясь, что их разлучат, они не смотрят на родных, стоящих в другом лоте.
Время от времени мадам Бубон-Лашанс вздыхает. Она обмахивается под колпаком ладонью, невольно сдувая с лица пудру. И продолжает осмотр, щуря веки без единой реснички, стараясь получше разглядеть на коже женщины плохо затянувшийся след от кнута. Зевает. Иногда беззвучно смеётся, глядя на измождённого мужчину.
Закончив обход, она возвращается к старпому Палмеру. Смотрит на него и спрашивает:
– А остальные?
– Проданы, – говорит он.
– Вы шутите? Вот это – всё?
– Мы уже продали двести сорок рабов, – гордо отвечает Палмер. – В трюме полно сахара, мелассы и сто шестьдесят тюков хлопка. Наш корабль вернётся в Ливерпуль ещё до лета.
– И вы молчите, Салливан?
Салливан действительно молчит. Он не знает, что должен говорить. Всё лицо у него в комариных трупах, будто в оспинах.
– Из того, что вы мне тут показываете, и выбрать нечего, – говорит она старпому «Братьев», – Бестактно беспокоить людей из-за таких остатков. Сколько ваш капитан уже болеет?
– С первой ночи на этой стоянке, почти месяц.
– Прошлый мой эконом умер от этой же лихорадки. Верно, Салливан? Потел так, что два тюфяка промокали насквозь, и…
Она вдруг осекается, оглядывается на бак, замирает.
Тишина.
– Мадам… – окликает её Палмер.
– Да? – Мадам уже пришла в себя.
Вид у неё, будто она очнулась от секундного обморока.
– Мадам, капитан Харрисон не умер. Он просто болен.
– Что-что?
– Вы говорили про вашего слугу, который умер от лихорадки. Но капитан жив.
Дама недовольно морщит нос, будто он придирается к её словам.
Никому нет дела, что ещё двадцать человек стоят в темноте почти голые, за три тысячи льё от родной земли, и наблюдают этот фарс.
– Салливан, уезжаем, – приказывает Бубон-Лашанс, озираясь с отвращением. – Сил больше нет на это смотреть.
Она направляется к лестнице.
И вновь резко разворачивается. Замирает, напрягая слух. Палмер стоит на месте.
– А там у вас что? – спрашивает она.
Лам за створками двери отпрянул. Он не дышит. Ему показалось, что он встретился взглядом с той женщиной. Плечом он чувствует плечо Сирим.
– Ничего, – отвечает Палмер.
– Совсем? Могу я взглянуть?
– Нет.
Она стремительно идёт к баку, москитная сетка развевается за ней. Она распахивает обе створки.
Салливан вырывает факел и подбегает к хозяйке. Светит внутрь.
– Ничего? Неужели? – говорит Палмеру Бубон-Лашанс.
Перед ними рядом с Дымкой стоит Лам. В последний миг он с силой толкнул Сирим вглубь комнаты. Она, наполовину оглушённая, незаметно лежит под соломой и не шевелится.
Молчание.
– Насчёт цены доверяю вам. Я беру их обоих.
– Кого?
– Лошадь и мальчика. Плачу наличными.
Палмер возражает:
– Мне очень жаль. Они не продаются.
– Что, простите?
– Это его личные лошадь и лакей. Он отвезёт их в Лондон.
– О ком вы?
– О капитане Харрисоне. Это единственный приказ, который он смог отдать за этот месяц. Они не продаются.
Малыш Лам в свете факела просто красавец. На нём костюм образцового лакея. Макушка чуть ниже белой лошадиной холки.
– Кому принадлежит корабль? – спрашивает женщина, не глядя на Палмера.
– Братьям Джонс из Ливерпуля.
– И как здоровье почтенных братьев Джонс?
– Полагаю, прекрасно.
– Им вы и будете отчитываться. А не мистеру Харрисону. Когда вы вернётесь в Англию, именно они будут в живых…
– Я останусь верен капитану, – говорит Палмер.
Она мрачнеет.
– Рынки с рабами есть по всей Луизиане. И на борт подпольно торгующего судна я являюсь не для того, чтобы мне тут рассказывали про верность.
– До свидания, мадам, – говорит Палмер.
– Вы меня выпроваживаете?
Палмер молчит.
– Они выпроваживают нас, Салливан.