– Готовьте лодку.
– Капитан…
– Я отправлюсь к ней.
Харрисон шагает к двери. И пошатывается. Он едва стоит.
– Лодку, Палмер!
В тот же миг корабль сотрясается от грохота. Пол под ногами пляшет. Харрисон сползает на доски. Вопли невольников мешаются с криками команды. Пушечное ядро прорвало водную гладь у самого носа, но не задело судна.
Сирим закрывает уши руками.
Рядом капитан навалился спиной на ещё целую вязанку соломы. Он ждёт грядущей беды.
– Что это было? – спрашивает он.
Палмер оцепенел.
– Кто? – кричит капитан.
– Испанская гвардия.
Лошадь, мальчишка, испанская гвардия… Харрисон смотрит на старпома так, словно за время болезни этот человек обмотал всю его жизнь гирляндами из взрывчатки.
– Прикажу заряжать пушки? – спрашивает тот.
– Вы спятили? Что вы тут хотите устроить? Морскую битву? Не торопитесь. Поднимайте паруса. Больше они стрелять не станут. Ещё одна война с Англией им не нужна.
Он чуть стонет от боли и прибавляет:
– Они хотели нас припугнуть. И своего добились.
– А как же пройдоха? И лошадь? – осмеливается спросить Палмер, отступая ещё.
– Замолчите, – цедит Харрисон сквозь зубы. – Замолчите.
– А рабы под палубой?
– Плантаторы есть и у нас, на реке Мобил, в четырёх днях отсюда. Остановимся там всего на ночь, только чтобы всех продать. И дальше никаких стоянок до самой Англии.
– Я её отведу, – говорит Палмер, хватая Сирим за локоть. – Продадим с остальными.
Он поднимает Сирим на ноги.
– Отпустите её!
Сирим опять падает на пол. Капитан с трудом встаёт. Он идёт на свет в дверном проёме, будто перед ним возникло видение.
– Кони на моих вултонских лугах…
– Да, капитан, – отзывается старпом.
– Солнце садится, там, у меня дома, в Ливерпуле.
– Да.
Палмер уже ничего не понимает. Снаружи экипаж ждёт приказаний.
– Пятнадцать лошадей в закатных лучах…
– Капитан…
– Из-за вас им не резвиться вместе с Силки, – спокойно продолжает Харрисон. – И пройдоха не будет заботиться о них… Этого, Палмер, я вам никогда не прощу.
– Мне очень жаль, капитан.
– Так что у лошадей на моих вултонских лугах…
Он оглядывается на свернувшуюся на полу Сирим. Она всё ещё зажимает уши.
– У них хотя бы будет Епифания.
8
Во весь опор
Альма скачет, чувствуя Жозефа спиной. И вспоминает время, когда её брат Лам сидел так же. Но сегодня нет ни Дымки, ни Лама. Что осталось от тех дней? Когда они неслись верхом так легко, что даже трава в их саванне не пригибалась?
Сидящий позади Жозеф не обхватывает её руками за живот, чтобы удержаться, как делал братик. Только изредка, когда они минуют очередной обвал, рука Жо сжимает полу её куртки. Она делает вид, что не замечает. В другое время он дремлет, и Альма чувствует плечом вес его головы, когда он случайно навалится лбом.
Жозеф не сразу признался, что не умеет скакать верхом. Альма хотела пообещать, что научит его, но промолчала. Места в её жизни хватит лишь на одно обещание. Она должна смотреть только прямо. И отыскать младшего брата.
Люк без устали скачет впереди. Третью лошадь он пристегнул к своей. И меняет их каждые два часа, не спешиваясь. Кто поверит, что он родился на самой заре этого века, был старпомом ужасного Чёрного Барта, разорял флотилии, держа в страхе целые моря? Нынче он скачет точь-в-точь как юный искатель сокровищ.
Всю жизнь пират Люк де Лерн держит в тайне, что равнодушен и к солёной воде, и к плоским морским пейзажам. Вертикальная линия мачты – вот что он всегда ищет вдали. Рос он на барже, ходившей вверх-вниз по одной крупной реке во Франции. И смотрел только на тополя и колокольни. И позже любил совсем не корабельную качку или далёкий горизонт, а то, что из-за него возникает. Его прельщает лишь бег, набег. А до моря никогда дела не было. Прячься сокровище в облаках, он оседлал бы птиц.
Четыре дня Альма, Жозеф и Люк де Лерн вместе скачут с севера на юг, через весь остров Сан-Доминго. Они не поехали по прямой дороге в западной части, которую как раз доделывают. Люк выбрал дикую, давно заброшенную тропу, которая заходит на испанскую территорию и ведёт через горы. Большой крюк, чтобы запутать следы. В этих глухих местах они не встретили ни души. Хотя на самом деле этих душ здесь десятки: они прячутся, сбежав с плантаций и пытаясь заново выстроить жизнь среди дикой природы.
Каждую ночь всадники делают стоянку на несколько часов. Лошадей даже не приходится привязывать. Они засыпают стоя, прежде чем снимешь седло. Чародей Туссен сотворил своими травами настоящее чудо. Благодаря ему раненая лошадь не страдает от безумной гонки.