Боль. Как избавиться от боли? Душевная сирингомиелия[27]. Капсиацины[28] для души.
Больно. Думаю. В глазах стоят слезы. Незаметно вытираю. Илья рисует с детьми. Малыш спит. А я думаю. Тяжелое это дело. Думать и жалеть. Почему мы не рождаемся мудрыми? Почему понимаем много лет спустя? Когда уже поздно. Не у всех остается шанс. На того, чтобы извиниться. На то, чтобы обнять. На то, чтобы просто сказать «спасибо».
В тот вечер я сказал «спасибо» отцу. Это был наш первый разговор по душам. Это было непросто для меня. Эти шаги. Дистанция. Я помню глаза отца до сих пор. Никогда не забуду. Мне было так хорошо. А ему было еще лучше.
Женщина, мама Лизы, имя которой я узнал потом (звали ее Эльзой) пришла неожиданно быстро. Как мне показалось. Эти два часа у кроватки малыша (Арсения) пролетели для меня как миг.
Она вошла в комнату, улыбаясь.
Илья в предвкушении радостной вести поднялся на ноги.
-Не взяли – сказала она буднично, продолжая улыбаться. Подошла к колыбельной и взглянула на малыша,- Не просыпался?- спросила она и повернулась к Илье.
Илья выглядел расстроенным. И растерянным.
-Нет,- задумчиво ответил он,- Вы не расстраивайтесь. Найдете другую работу. Если надо я еще посижу с детьми.
Улыбка не сходила с лица женщины. Она выглядела умиротворенной.
-Обязательно.
Мы стояли у входной двери.
-Спасибо,- сказала женщина,- Не знаю, что я делала бы без тебя, без твоей помощи.
-Да не за что,- судя по голосу, Илья смутился.
-Есть за что. Дело не в овощах и фруктах. Не в квитанциях. Ты делаешь намного, намного больше.
Илья молчал. Я стоял за ним, и не видел его лица, но уверен, что он был растроган. Ну, уши уж точно покраснели.
-Меня в этой жизни все бросали,- продолжила женщина,- Сначала родители. Затем первый муж. Второй. Друзья отвернулись, когда я пошла по наклонной. Как они считали. Соседи не здороваются. Мой образ им, видимо, не по душе. Это все непросто. Я не знаю, чем заслужила такое отношение к себе,- она выплеснула накопившиеся в глазах слезы,- Я ведь не плохой человек. Я одна растила Лизу. Затем появились Кирилл с Кирой. Потом Сеня. Мой муж уговаривал прервать беременность. Но разве можно убить собственного ребенка? Можно?
-Нет,- чуть слышно, но твердо ответил Илья.
-И я не могла. Жизнь – непростая штука. Тебя постоянно бьют. И знаешь, крепче от этого не становишься. Я уж точно. Я все делаю ради них. И буду делать. Я буду опорой для них, пока я жива. Но иногда мне самой нужна опора. Понимаешь?
-Да.
-Дело не в яблоках. И не в оплате за свет. Я много сегодня думала. На собеседовании. Но не о работе. О жизни. И обо всем вообще. Спасибо тебе.
Она обняла Илью. Я вглядывался в ее лицо и находил черты, делающие ее так похожей на мою маму. Не внешние. Что-то глубже. Важнее.
Мне было хорошо. Впервые за много-много-много дней, кажется, даже за целую жизнь, мне было хорошо.
До бункера мы дошли молча. Ни одного пророненного слова. Ни звука. Мы оба думали об одном и том же. Я не сомневаюсь в этом. Ни на йоту. Он думал об Эльзе. Я думал о маме.
11
Илья с трудом натянул на себя голову льва.
-Уф, запыхался,- он присел на лестницу.
Еще один день с Ильей. Детский интернат. Костюм львенка. Около десятка пакетов со сладостями, игрушками, одеждой.
Но это позже.
Директор интерната Арина Васильевна.
-Дети готовы,- она широко улыбается,- Спасибо вам, Илья.
-Да не за что,- раздается из львиной пасти.
Илья поднимается на ноги-лапы.
-Ну как я?- обращается ко мне.
Показываю большой палец.
Входим в большую, светлую комнату. Дети сидят на табуретах. Их много. И они радостными возгласами встречают львенка.
-Ну, дети,- голос Ильи меняется под стать мультяшному,- Как вы себя вели?
-Хорошо,- раздается хором. Затем отдельные голоса.
Я стою в углу. Смотрю на детей. Думаю.
Самому старшему, наверное, не больше пяти. Такие милые. Забавные. Искренние. Одни. Брошены. Как?
Удар молотом. Звон в ушах.
Как можно оставить своего ребенка?