Манифест это изнанка человека – с особым апломбом говорит Рудольф.
Мечта. Ты делишься ей уже вживую. О том, как долго и сильно этого хочешь. Улыбка не сходит с твоего лица.
Какая уютная атмосфера. Какой милый собеседник.
Фикция.
Тайна. Ты встревожен.
-Это обязательно?- с надеждой спрашиваешь ты.
Улыбка добряка обескураживает.
-Обязательно,- говорит он. Молочная улыбка. Белизне его зубов могут позавидовать исследователи жука Cyphochilus[35].
И вновь он напоминает тебе о мечте. Узнает детали. Восторгается.
Колебания. Ты все же сомневаешься.
Но какая благостная атмосфера. Какой любезный собеседник. Какая чуткость. Учтивость.
Ты все-таки соглашаешься. Тайна так тайна.
Ты замечаешь в углу громилу Боба. Он тебя смущает. Чуть привстаешь со стула. Тянешься через стол к добряку. Тот тянется к тебе. Губы. Ухо. Тайна передана. Снова садитесь ровно. Будто бы рАвно.
Улыбка на лице добряка. Без белого снега и жуков в этот раз. Довольная. Кажется, хитроватая. Тайна его устроила. Второй шаг сделан успешно.
Рыбка заглотнула наживу.
Но пока лед тонкий. Еще недостаточно холодно. Еще не все замерзло.
Начинается строительство. Вокруг тайны. Медленно. Аккуратно. Профессионально. Добряк – хороший строитель. Он знает свое дело.
НЛП[36]. В том числе.
Со временем ты, совсем недавно пугающийся лишних ушей, которые могли узнать твою тайну, уже вербально фиксируешь секрет на камеру. Скрепя сердцем. Затем документально. Скрепя мозгами. Подпись. Мог бы ты об этом подумать, когда только звонил по номеру «Мечты»?
Твоя тайна принадлежит им. И ты тоже. Ты выполняешь их указы. Приказы. Заказы. Наказы. Ты – член «Мечты». И первое задание – оно же посвящение. Оно же унижение.
Единственное, что ты получишь – реализацию своей мечты. Если ты прошел два этапа успешно, значит, ты получаешь гарантию на свою мечту. Они ее исполнят.
Игра. Но больше, чем только свечи. Намного больше.
Повсюду фикция.
Самая известная фотография Лохнесского чудовища - фикция. Роберт Кеннет Уилсон признался. Подводная игрушечная лодка с приделанным к ней хвостом и шеей. А люди верят. До сих пор.
Но не каждая мечта устраивает «Мечту». Большинство мечтателей, озвучив свою мечту по телефону, слышат в ответ сухое «нет». Только «Мечта» решает, кто им подходит, а кто нет. Только Рудольф. Все остальное – неважно. Все остальные – неважны. Только Рудольф.
14
Последняя неделя моей жизни кардинально отличалась от той жизни, что продолжалась у меня в течение года после ухода мамы. Внешне. Только. Последняя неделя моей жизни кардинально отличалась от той жизни, что была у меня до ухода мамы. Внешне. Внутренне.
Все свое свободное время на этой неделе я проводил либо с Ильей, либо с Рудольфом. Десятки новых людей. Десятки новых мест. Десятки новых событий. Новые мысли. Чувства. Эмоции.
До того, как мамы не стало, в более-менее сознательном подростковом возрасте, когда ты начинаешь ощущать, обнаруживать себя в этом огромном мире по-новому, подавляющее количество времени я проводил с друзьями. Виртуальные игры. Музыка. Футбол. Улица. Социальные сети. Дома я в основном ел и спал. Мое отношение к жизни было простым – живи и радуйся. Гормоны играли. Поздние посиделки. Строгий отец. Ремень. Сострадающая мама. Уроки. Не хочу. Надо. Ради мамы. Мне это не нужно.
После того как мамы не стало, не стало и меня. Ощущение небытия. Именно это ощущение плотно осело в моей душе и в моем рассудке. В первое время. Но затем этот духовный фосфин[37] и ментальный фосфен[38] вытравились из моего естества. И мне стало больно. Или мне только осталась боль. Или во мне только осталась боль. Невыносимая. Действие естественного наркоза закончилось. Я снова начал чувствовать жизнь. Мое отношение к жизни на тот момент - сложно легкое - я хочу забыться. И у меня это получалось. Я плохо помню этот год. Я его будто не прожил. Или забыл. Некоторые дни, и даже целые недели я помню. Но по большому счету год прошел призрачно. Год прошел прозрачно.
Мое отношение к жизни на тот момент? Я не знал. Я не понимал. В эту «новую» неделю не было и дня, чтобы грызущая боль не пронзала мое сознание. Осознание больше знания. Осознание того, что мамы нет, сдавливало мне грудь. Теснило меня. У Владимира Романовича. В очереди. У Эльзы. В магазине. В интернате. В строении с ржавой дверью. На улице. В бункере. Дома. Везде. Не было и дня. И быть не могло. Я не забывал. Конечно, нет.