Моя жизнь в эту неделю изменилась внешне. Она изменилась внутренне. Если сравнивать себя с самим собой до ухода мамы. Однозначно. Если сравнивать себя с самим собой последнего года. Не так однозначно. В этот год костер имени меня самого горел угнетающе ярко. Боль. Разрывающая. Терзающая. Мучительная. В моменты, когда я выходил из забытья, я был поглощен только этой болью. Она сжигала. Огонь поглощал. Я не мог больше ни о чем думать.
И я не мог ответить на один вопрос. Зачем? Смысл? Экзистенциализм. Вечное.
И эти мысли. Эти мысли. Эти мысли.
В эту неделю что-то изменилось. Не сильно. Но изменилось. Я чувствую. Также как чувствую боль. Я тот же горящий костер. Но теперь не вздымающийся до небес. Боль осталась. Она гаргантюанских[39] размеров. Но теперь я вижу две дороги. Раньше не было ни одной. Я стоял у скалы. Уже. Без дороги, ведущей к ней. Я спрашивал. Я не понимал. Я был глуп. Я не умел думать.
Но вопросы никуда не делись. Боль осталась. И я не хотел от нее избавиться. Я хотел только получить ответы. Боль – она будет всегда. Она вечная. Ушла мама. Пришла она. И только, когда мама придет, она уйдет. Когда я ее увижу. Когда обниму. Но я знал, что не сейчас. Я понимал. Или сейчас?
Что? О чем я?
Вопросы терзают.
Ответы. Их нет.
Глупые вопросы – глупые ответы. Сорок два[40]. Почему не сорок один или не сорок три? Потому что сорок два.
Один вопрос – тысяча ответов. И каждый правильный. И каждый неправильный. Все зависит от вас.
Илья. Рудольф. Крыша. Бункер. Люди. Такие разные. Кто настоящий? Этот мир.
Сегодня я остался дома. И думал. Искал ответы. Не надумал. Не нашел.
Отца не был дома целый день. Давно его не видел. Когда я ухожу – он еще спит. Когда прихожу – он уже спит. А раньше было наоборот. Он приходи и уходил. А я спал. Нужно обязательно справиться о его здоровье. Этот врач. Который не психиатр. Может, мне с ним поговорить? Об отце. А раньше было наоборот. С врачами говорил отец. Обо мне.
Подать кружку воды в старости. Как это страшно звучит. Родители стареют. Как это больно звучит. Владимир Романович один. Некому подать стакан. Только Илья. Как это ужасно.
Глаза слипаются. Вижу маму. Свет. Она зовет. Или?
15
Я безмерно уважаю Илью. Поднимите глаза – вы не увидите горизонта моего уважения.
За всех. За Владимира Романовича. За Эльзу. За детей особенно. Он герой в моих глазах.
Я бесконечно уважаю Илью. Поднимите глаза.
За все. За отзывчивость. За доброе сердце. За самоотверженность. Он был надеждой.
Ответы на вопросы.
Следующие несколько дней я провел с Ильей.
Десятки мешков комбикорма. Приют для бездомных животных. Директор говорит, что, если бы не Илья, эти животные не выжили. Денег нет. Приют на грани. Если бы не Илья.
Младшие братья нуждаются в милосердии. Не убивайте их. Пожалуйста.
Безмерное уважение.
Дом престарелых людей. Во дворе небольшая мастерская. Двадцать пять из тридцати пожилых постояльцев дома в предвкушении очередного занятия по лепке из глины. Один из работников говорит, что среда – любимый день большинства пожилых людей. Именно в этот день приезжает Илья. Именно в этот день проходит занятие по лепке. Начинается обучение. Особая атмосфера. Шутки. Истории из жизни. Просто беседа обо всем. Смех. Улыбки. Жизнь снова бурлит. Просто беседа. Просто. Беседа.
Занятия по лепке – это идея Ильи. Мастерскую построили на его средства. Лепке он научился только для того чтобы затем обучить ей бабушек и дедушек дома престарелых людей.
Наши отцы и матери нуждаются в нас. Не бросайте их. Пожалуйста.
Бесконечное уважение.
Мешки с мукой. Яйца. Сгущенка. Пекарня. Сегодня день Ильи. Так в шутку говорят работники пекарни. Илья договорился с директором – он выкупил сегодняшний день пекарни. Также он выкупил сегодняшний день небольшой закусочной, расположенной в том же здании, что и пекарня. Сумму знают только Ильи и директор. Ходят слухи, что она равна недельной выручке пекарни и закусочной вместе взятой. Но это не важно. Это далеко не главное.