Илья принес еще воды. Сел рядом, приобнял старика. И в его глазах я увидел слезы.
Прошло около двух минут. Старик медленно протер глаза. Прокашлялся. Сделал глоток воды.
-Простите,- чуть слышно произнес Илья,- Я не хотел, чтобы так получилось,- в лице его проявилось выражение глубокой печали.
-Ты последний человек, кто должен просить у меня прощения,- сказал Владимир Романович,- Только ты и есть у меня,- было видно, как важны для Владимира Романовича эти слова, и как много моральных сил он прикладывает, чтобы их произнести.
И вновь пауза.
-Только посмотри на них,- Владимир Романович кивнул головой в сторону телевизора,- Какие танки! Какие ракеты! Какое оружие! Сколько денег вбухано в это все. А между тем, сотни тысяч стариков не могут найти лишней копейки. А те старики, что дали им возможность бряцать всем этим сейчас, которые дали вам мирное небо, как они любят говорить, живут хуже, чем в войну. В войну пусть и не было хлеба, но люди были честнее. Так говорил мне мой отец. И я это знаю.
Тишина.
-Я сорок лет отпахал на нашем заводе,- взволнованно проговорил Владимир Романович,- По двенадцать часов. Отдавал всего себя. Три года в армии. Всегда исправно платил все эти налоги. Разве я не заслужил Италий и Испаний? Океанов с пирамидами? Ладно, я. Моя пенсия более-менее. А моя соседка. Восемь тысяч. На ней еще и сын со своей семьей, который не может найти работу. Восемь тысяч! Стыдно. Тьфу.
Тишина.
- Разве мы хуже этих немцев, этих американцев? Хуже?
-Нет, конечно.
-А, получается, хуже. Недостойны мы океанов. Понимаешь? Недостойны и все.
Владимир Романович сердито глядел в телевизор.
-Разве мы не заслуживаем океанов,- вдруг резко повернулся он к Илье.
-Больше всех в этой стране,- твердо ответил Илья.
Владимир Романович тяжело дышит. Грудь вздымается и опускается. Долгий вдох, медленный хриплый выдох. Мне было безумно его жаль. Не помню, когда к тому моменту я в последний раз испытывал это чувство. И вообще, другие чувства, помимо боли и горечи. Но сейчас мне было до безумия жаль этого пожилого человека.
-Я купил продуктов,- сказал Илья после очередной недолгой паузы,- Сейчас приготовлю суп,- Он собрался подняться с кровати, но Владимир Романович остановил его жестом.
-Оставь,- сказал он, чуть успокоившись,- Я и сам могу приготовить. Спасибо.
-Да не за что. Может, все-таки я….
-Нет! Ты думаешь, я немощный?
-Владимир Романович. Вы же знаете….
-Нет! Я совсем не немощный. Совсем. Я еще на многое способен. Ты не смотри на все это,- он провел взглядом по комнате, которая, впрочем, усилиями Ильи уже была убрана и чиста.
-Я знаю….
-Нет!- дед в третий раз не дал договорить Илье,- Ты также как и остальные считаешь меня слабым. А я не слабый. Я в твои годы коня на скаку мог остановить. В кулачном бою со мной боялись выходить. Ты не смотри на это все,- двумя пальцами он схватил обвисшую кожу на правой руке,- Сила вот здесь,- кулаком он несильно ударил себя по левой груди, а затем медленно поднес указательный палец ко лбу,- И здесь.
-Я в вас и не сомневаюсь. Вы же знаете.
Владимир Романович улыбнулся. Впервые за эти полчаса, которые были столь насыщены для меня в эмоциональном плане, что мне казалось, я прожил здесь какую-то особенную отдельную маленькую жизнь.
-Я знаю. Только ты остался у меня,- чуть дрогнувшим голосом произнес Владимир Романович,- Не знаю, что я делал бы без тебя.
Заиграло «Прощание Славянки»[14]. Солдаты на экране четко отбивали шаги под бессмертную мелодию.
-А великая у нас страна!- воскликнул вдруг Владимир Романович,- А не нужна мне пирамида. Не нужен океан. Березку нашу хочу. И Волги мне хватит. Ну, послушай только,- он закрыл глаза и около минуты с не сходящей с лица улыбкой слушал.
Закатив глаза, он предался, я уверен, приятным воспоминаниям.
Я смотрел на него и тоже улыбался. Все то время, пока улыбался он. Я гордился этим человеком. Человеком, которого видел впервые в жизни, но которого знал бесконечно долго.
Наступает минута прощания. Ты глядишь мне тревожно в глаза. И ловлю я родное дыхание. А вдали уже дышит гроза.
7