Я помню. Я вспоминаю.
Побурчали, выразили свое недовольство, написали критические комментарии на главном сайте города. И успокоились. Пар вышел. Выдохнули. И продолжили жить. Голоса, так называемых, простых людей, граждан, в поддержку Кирилла продолжали звучать. Но с каждым днем их становилось меньше. И они становились тише. Пока не утихли совсем. Слишком много проблем рождалось, возникало, вспыхивало изо дня в день, чтобы зацикливаться на одной. Рост цен. Налоги. Урезания зарплат. Было не до цензуры и свободы слова. Тем более не до какого-то там Позолоченного. Новые комментарии. Новые плакаты. Борьба с ветряными мельницами продолжалась.
Я помню. Так и было. Хм.
Позолоченный вошел в комнату вместе с конвоиром, который занял позицию недалеко от двери. Кирилл прошел к столу. Поздоровался. Сел напротив Ильи. Я стоял чуть в стороне.
Тогда я еще полно не знал истории Кирилла Позолоченного. Сначала мне о ней и о нем рассказал Илья. Без цензуры. Без пикетов. Без гневных комментариев. Будто еще одну притчу. О несправедливости. О свободе. О силе духа. О внутренней борьбе. Некоторое время спустя историю Кирилла Позолоченного рассказал мне Рудольф. С цензурой. С пикетами. С гневными комментариями. Он упомянул обо всем, что могло опорочить имя человека, как гражданина, и имя человека, как чиновника.
Свобода слова находится в резервации.
Я смотрел на тогда еще плохо мне известного мужчину лет сорока, и тихо его ненавидел. Не совсем понимал за что. Может быть, за то, что он находится в тюрьме. Разве хороший человек попадет в тюрьму? Тогда я был уверен, что нет. Тогда. Хм.
Я вспоминал. Я помнил. Но не, вероятно, невинного Позолоченного. Я помнил плакаты с фломастерами. Я помнил одинокие пикеты. Я помнил, как сильно может отличаться человек сегодня и завтра. Мысли. Мотивы. Желания.
Илья пообещал, что сделает все возможное, чтобы помочь. Помимо адвокатов. По своей линии. Я смотрел на Илью. Сравнивал с Рудольфом. Явно не в пользу Ильи. На тот момент.
Мысли роились.
Откуда в нем это? Эта вера в людей? Насколько же они разные с Рудольфом. Как они уживаются в одном жилище? Хотя я не помню, когда в последний раз видел их вместе.
Время относительно. Мысли тоже. Чувства тоже.
Когда-то я сделал нашу общую фотографию. Селфи. На кодак. Фотография была готова через минуту. Улыбчивый Илья. Недовольный Рудольф.
Еще один человек, которому помогает Илья. Сколько их?
Всем не помочь. Зла слишком много. Но это не ветряные мельницы. Я хотел бы так сказать. Прямо сейчас. Но не могу.
«Знай, Санчо, что только тот человек возвышается над другими, кто делает больше других. Бури, которые нам пришлось пережить, — это знак того, что скоро настанет тишина, и дела наши пойдут на лад. Горе так же недолговечно, как и радость, следственно, когда полоса невзгод тянется слишком долго, это значит, что радость близка. Итак, да не огорчают тебя случившиеся со мною несчастья, тем более что тебя они не коснулись[62]».
Мама читала. Я читал. Эта книга.
Илья выглядел странно. И он говорил странно. Но мне понравилось.
Есть существа человеческие, а есть – человечные. Человеческие существа это все люди. Но не каждый, далеко не каждый из этих людей человечный. Быть человечным несравнимо более важно и ценно, чем быть просто существом человеческим. Оттого некоторые собаки, дельфины и прочие животные более достойные, чем люди. Только потому, что они более человечны, чем иной человек. И этих «иных», к сожалению, много – закончил он.
Это был первый и единственный раз, когда я увидел в глазах Ильи то, что часто наблюдал во взоре Рудольфа. Мне так показалось. Мне так верилось. Это был надрыв, это было что-то угнетенное, угнетаемое и угнетающее. Что-то беспокойное.
В деревне, куда мы каждое лето приезжали всей семьей, находилась речка. Каждый вечер мы с мамой приходили к ее берегу, усаживались на теплый песок и завороженно наблюдали за закатом. Но не в меньшей степени, чем садящееся за горизонт Солнце, наше внимание приковывала сама речка – ровная, умиротворенная гладь которой, оказывала почти, что магическое воздействие на нас с мамой. Мы восхищенно переглядывались, таинственно улыбались и, я уверен, ощущали одно и то же чувство – чувство бесконечного, тотального (это слово ведь может быть положительного окраса) уюта и единения с чем-то недостижимо великим. Казалось, что все здоровое спокойствие, вся добрая безмятежность мира были вплетены в ткань этой глади и каким-то волшебным резонатором, она теперь делилась ими с нами. Я смотрел в это природное зеркало, и думал, что нет на свете никого более умиротворенного на этом шаре, чем обитатели этого водоема.