Я стоял рядом с этими овощами. Я видел, как они становились таковыми. Их превращали. Но и они были готовы. Они хотели. Нельзя превратить в овощ того, кто не хочет превращаться в овощ. Эти люди вокруг меня хотели. Слабые. Беспомощные. Зависимые.
Это не огород. Это даже не теплица. Это палисадник возле разбитой «хрущевки», в котором растят тех, кого превращать не нужно.
Мне было противно. Гадко. Ненавистно.
Дровишки в костер. Гори. Ярче. Жарче.
Назойливое ощущение беспросветности.
Серость вокруг схожа с серостью внутри.
Я представлял этого мужичка, который приходит домой. С опущенными глазами. Жена его уже привыкла. Она такая же. Дети в углу играют с деревянными игрушками. Им их сделал отец. Он ведь не всегда был овощем. Он ведь когда-то был смелым. Решительным. Золотые руки. И полку повесит. И холодильник починит. И обои поклеит. Души не чает в детях. Готов на руках носить жену.
Во дворе сильнее его никого не было. А овощ не может быть самым сильным. Затем в армии. Командовал ротой. А овощу не дадут командовать. На заводе за несколько лет стал мастером участка. А овощ не мог так быстро подняться в профессии.
Он и не был овощем. Он им стал. Что случилось? Почему? Он никогда не боялся. Теперь он боится. И когда на кухне вдруг в запале гнева повысит голос критики, тут же опомнится и осечёт себя. А вдруг услышат. Приедут. Заберут.
Они придут домой. Пройдут на свои кухни. И там выговорятся. Там-то они покажут, кто они такие.
Зайдут в раздел комментариев на главном сайте города и там выплеснут все, что накопилось. Но осторожно. Они помнят, что гайки закрутили уже и там.
А завтра снова смута.
Преамбула к Своду законов Хаммурапи[78] – закон для них.
Новые дровишки в костер.
Внутри меня горело. Я это чувствовал. Но меня не жгло. Я хотел жечь.
Ненависть «из».
***
Еще одно новое место.
-Ты уже практически готов,- говорит мне Рудольф.
По его лицу я не могу определить – доволен он или испуган.
-К чему готов?
Он только улыбается.
Офис главного телеканала области.
Здесь сегодня пройдет запись самого популярного телешоу местного ТВ. Политическое шоу.
Мы проходим в павильон, где вскоре начнется съемка. Мы – зрители в зале.
Люди снуют из стороны в сторону. Свет. Звук. Камеры. Приготовление к съемкам.
Зовут зрителей зала. Мы с Рудольфом идем на голос.
Большая комната. Человек тридцать. Женщина объясняет как нужно вести себя в зале. Показывает команды – «хлопать», «смеяться», «недовольно шуметь». Затем просматривает внешний вид зрителей. Я замечаю, что почти все в цивильной форме. Белый верх, черный низ. Или что-то вроде этого. Даже Рудольф (я только сейчас обращаю внимание) одет строго. Единственная белая ворона это я. Джинсы. Футболка. Кроссовки. Рудольф качает головой. Почему-то улыбается.
-Все будет нормально.
Женщина не останавливает внимания на моем внешнем виде, и мы скоро выходим из комнаты.
Неровным строем мы следуем за женщиной. Останавливаемся перед дверью внушительных размеров, по обе стороны от которой стоят по одному охраннику. Нас запускают внутрь по два человека. Мы с Рудольфом в конце очереди.
Смотрю на лица охранников. Не знакомые с культурой поведения, они жадно пожирают глазами двух молодых девушек, стоящих перед нами. Перешептываются.
Рудольф смотрит на меня. Я вижу.
Ненависть «из».
Один из охранников останавливает девушек и, с трудом сдерживая глупую улыбку на лице, спрашивает, не проносят ли те внутрь что-нибудь постороннее. Девушки испуганно переглядываются. Конечно, нет. Второй охранник предупреждает, что им нужно проверить. Они щупают девушек с самым отвратительным выражением, которое только может быть – с выражением довольных идиотов. Можете проходить – говорит один и удовлетворенным взглядом смотрит на второго.
Ненависть «из».
Проходя мимо этих двух охранников, я вложил в свой взгляд предельно, как я ощущал в тот момент, презрения и раздражения, и раздал их им. Наивно. Но это все, что я мог сделать на тот момент. А сдерживать в себе эту злость я не мог. Если бы человеческий взгляд умел пускать огонь, то я бы их сжег. Но им было не до меня. Ублаготворенные, они наслаждались.