В тональности театра абсурда проходит вся передача. Эксперты справа во главе с Пометкиным и при помощи команд «хлопать», «смеяться» уверенно защищают позицию, что соседи, дескать, сами виноваты во всех своих бедах. Эксперты слева под частым гнетом команды «недовольно шуметь» пытаются повесить всех собак исключительно на нашу область.
Почему ни слова не раздается о нашей области – думаю про себя. Не в контексте сравнения, а просто о нашей области. О наших проблемах и нерешенных вопросах. Все хорошо, прекрасная Маркиза?
Этот словесный пинг-понг с элементами выливания ушата все того же словесного поноса продолжается до тех пор, пока в дело не вмешивается Рудольф.
За эти дни я многое повидал в исполнении Рудольфа, и вместе с ним через многое прошел, но сейчас я настолько остолбенел, когда услышал его знакомый, но вместе с тем громкий голос, что некоторое время не мог поверить, что все это правда, а не постановочная часть шоу.
Он поднялся с места и под потрясенные взгляды экспертов, на которых я успел бросить короткий взгляд, прежде чем укрепил все свое внимание на Рудольфе, начал страстно вещать. Мельком я зацепил взглядом и Пометкина, и в этом вихре мыслей успел осознать, что Пометкин ничуть не переменился в лице, и с тем же спокойным и уверенным выражением глядел на бунтаря. Будто таких активистов он видел сотнями, и даже в уже, казалось бы, отрегулированной до автоматизма и оттого безопасной программе в студии, выпад Рудольфа абсолютно не впечатлил Пометкина.
А всех остальных впечатлил. Больше всех, казалось, нервничала женщина, которая учила нас командам. Она махала руками, сердито дергая шеей, и всеми возможными жестами пыталась привлечь внимание Рудольфа. Но ему было не до нее.
Таким я его еще не видел. С матом наперевес, с жаром несдержанной досады он обвинял Пометкина во всем, чем только можно было обвинить нехорошего на ваш личный взгляд человека. Вскипая от негодования, он выражал полное недоумение от того, что вместо собственных проблем города, программа Пометкина из раза в раз говорит о соседях ближних, дальних, о чем угодно, но только не о местных вопросах.
-Не золотого тельца они хотят – кричал он, указывая на удивленных зрителей в зале,- а только наполненного холодильника. И не своего сытого желудка даже, а наполненного общего семейного холодильника. А вы со своим лицемерием не про Дух говорите, а о ветре и звуках, исходящих из тельца. Вы про золотого тельца. Вы, а не они. Вы,- кричал он неистово, ни на секунду не сводя глаз с Пометкина.
Прежде чем к нам подоспели охранники, те самые, Рудольф успел облить грязью и экспертов с правой стороны, назвав их «популистами» и «предателями народа», и экспертов с левой стороны, обнаружив в них «дешевых марионеток» и «предателей государства».
Под конвоем двух охранников мы прошли к выходу.
Я бросил беглый взгляд на Пометкина и увидел улыбку. Неуверенную. Корявую. Даже нервную, как мне показалось в тот момент. Рудольфу удалось-таки вывести его из равновесия. И, несмотря на его равнодушный вид минутой ранее, одного этого скорого взгляда мне хватило, чтобы разглядеть злой нерв в его глазах.
Пометкин что-то говорил в камеру. Эфир шоу был прямым. Как и всегда. Поэтому вырезать ничего уже не получится. Сотни тысяч людей прямо сейчас переваривали, обсуждали удивительное выступление Рудольфа.
Я уверен, большинство ему рукоплескали. Те самые молчуны с завода на своих кухнях ликующе вскидывали руки вверх. «Вот же молодчага!»- восклицали они.
Мы шли впереди, двое охранников чуть позади нас. Рудольф посмотрел на меня. Чудной взгляд. Мне привиделся вызов в его глазах. Так смотрят люди, готовые на авантюру. На риск. И он звал меня. Прямо сейчас. Прямо здесь. Этот взгляд ни с чем не спутаешь. И я не ошибся.
-Они ведут нас к дежурной полицейской машине,- сказал он шепотом,- Либо сейчас, либо никогда. Ты должен это сделать,- на лице его появилась фирменная ухмылка.
До выхода из здания оставалось около тридцати метров. Я пытался сообразить как можно быстрее. Но в голову ничего не лезло. И тогда что-то внутри меня, неизвестное доколе мне, взяло шефство надо мной. Я вспомнил лица двух этих охранников – тупые и раздражающие, и в мгновение их возненавидел.
Халк.
Инстинкт.
Это было что-то больше чем ненависть «из».
В следующую секунду воспоминание проявило этих же охранников, когда они мерзко трогали девушек. И тут случилось то, чего я не мог себе даже представить.