Ухожу. Что-то говорят вслед. Но не догоняют больше.
Что со мной происходит? Бесконечная матрешка растерянности.
Спускаюсь в бункер.
Слышу голос Рудольфа. Громкий. Напористый.
Подхожу к двери. Голос Ильи. Спокойный. Мягкий.
Они спорят. О чем?
Замолкают, когда я вхожу.
Рудольф ухмыляется. Как обычно. Или как прежде?
Илья с беспокойным видом сверлит мой висок.
-Ты готов?- спрашивает он, не сводя с меня глаз.
Киваю головой. Не ему. Ему.
Мы выходим.
***
-Сегодня навестим одного хорошего человека,- сказал Илья, как только мы вышли на улицу.
Раньше он сам не говорил, куда мы идем. Мы просто шли.
Сейчас предупредил. Или оповестил-декларировал?
-Что-то случилось? О чем вы спорили?- спрашиваю.
-Неважно.
Не помню его таким раздраженным. Таким беспокойным. Помню «человеческое и человечное». Но сейчас что-то другое. Хотя очень похожее. Может, я сейчас другой?
Упал кусок торта, поднесенного вилкой ко рту. Упал рядом с тарелкой, не на человека. Один скажет, что повезло – не на меня упал торт, другой скажет, что не повезло – торт упал.
Илья сказал бы, что повезло. Рудольф сказал бы, что не повезло.
Но сегодня есть непреодолимое, почти навязчивое ощущение, что Илья сказал бы то же, что и Рудольф. Не знаю. Может, потому что я сейчас другой.
Психиатрическая больница.
Смотрю на огромные блестящие буквы в названии.
Зачем?
-Зачем мы здесь?
-Я же говорил, навестим одного хорошего человека,- нервно отвечает Илья.
Что случилось?
-Мы договаривались,- говорит Илья женщине на стойке.
Нас проводят в кабинет.
Без окон. Три стула. Два против одного.
Зачем?
Еле слышный стук в дверь. А был ли он?
Входит парень. Судя по внешнему виду, пациент этой больницы.
Легкая, но странная улыбка словно «рисовала» его лицо. Эта улыбка «становила» его глаза, брови и даже морщины.
Он садится на одинокий стул.
Илья садится напротив. Показывает рукой, чтобы я сел рядом.
-Как ты, Марк?
-Хорошо,- отвечает пациент и улыбается. Неестественно широкой улыбкой. Растянул – думаю я.
Не по себе. Мне.
-Что ты сегодня делал?- спрашивает Илья.
-Думал. Я всегда думаю. И сейчас тоже.
-О чем?
-Вот мы сидим здесь, а где-то прямо сейчас происходит убийство. Вот прямо сейчас. Когда я говорю эти слова. Все,- он резко взмахнул обеими руками,- Умер. А мы с вами сидим тут спокойно и разговариваем. А человека больше нет.
-А что же мы можем сделать? Мы ведь не можем спасти всех.
-А всех и не надо. Никого не надо.
-Почему же? Тем, кто нуждается, и кому мы можем помочь, тем нужно помогать.
-Вот мы с вами сидим, а где-то в Мексике сидит мальчишка. Сидит и думает о своем. Он даже не представляет, что где-то далеко-далеко о нем думает человек, который его никогда не видел и не увидит, и которого, он никогда не видел и не увидит.
Что за бред?
-Бум,- он вновь вскидывает руки,- Еще один умер.
Смотрю на Илью. Он смотрит на Марка.
-Каждые три секунды на Земле рождается человек,- Марк считает до девяти,- Вот, уже родилось человек столько же, сколько нас в комнате. Как думаете, они успеют посмотреть фильм Джона Малковича?
-Дай руку,- просит Марк.
Илья протягивает руку. Марк начинает щекотать сначала ладонь, затем чуть выше, в области локтя. Я в изумлении гляжу на Илью. Он абсолютно спокоен. Никакой реакции на щекотку, хотя Марк старается.
Затем Марк просит мою руку. Я неохотно протягиваю ее. Те же самые манипуляции, что и с Ильей. Та же реакция у меня, что и у Ильи.
-Когда кто-то щекочет вас, смех является панической реакцией. Именно поэтому мы не можем пощекотать себя сами, так как не чувствуем опасности,- сказал Марк и громко рассмеялся.
Он начал щекотать сам себя и при этом пронзительно смеялся.