-Твой отец дневал и ночевал у любых порогов, которые хоть сколько-то могли помочь. Сотни писем, обращений – пыль. Никого ничего не интересовало. Шансов против системы, против этой огромной машины не было. Его не замечали.
Его не замечали. Вам из груди вырывают еще стучащее сердце. Эта боль ничего не значит. Вы всего лишь умрете физически. И только.
-Параллельно отец продавал все, что имело хоть какую-то ценность. Золото, машину, квартиру. Но времени не было. Не было совсем. Клиника не могла больше ждать. Но главное, больше ждать не могла мама. Банк Плутова виделся последним оплотом надежды. Но и он отказал. Слишком большая сумма. Без вариантов. А дальше произошло то, что произошло.
Произошло то, что произошло. Произошло то, что произошло. Произошло то, что произошло.
Бум. Бум. Бум.
Эхо. Я будто стою в том самом особенном месте на берегу Рейна[95]. Двадцать раз подряд. И даже больше.
А позже мама умерла. И я. Из-за них. Из-за денег? Нет. Из-за людей?
Сосуд растрескался. Огонь разгорелся.
И даже тонны глюкозы не справились бы с моей агрессией. Но это все было там – внутри меня. Этот огонь сжигал все.
Рудольф вернул свое прежнее состояние и прежнее выражение лица.
Он крепко схватил меня за плечи.
-Человечество обречено. Это общество дешевой музыки и чипсов не способно ни на что. Они не задумываются, и, вообще, не думают – им это только кажется. За них думают, за них решают, а они лишь выполняют, что им наущают. Их дума поверхностна, фальшива, и оттого, что они не умеют думать глубоко, по-настоящему, они и живут плохо. Оттого их хаты с краю. И оттого, именно, что хаты, а не дворцы. У них нет будущего. Ни ты, ни я не – мы не нужны людям там, наверху. И они не нужны нам. Они даже не считают нас за людей. Они ставят себя выше. Будто бы у них не те же две руки и ноги с пальцами. Будто по их жилам течет не та же красная кровь. Будто они не едят и не пьют. Будто они не ходят по туалетам. Они пересаживают себе сердца. Они используют лучшие лекарства. Этот мир для них. Не для таких, как мы. Не для этих людей вокруг.
-Откуда ты знаешь про маму?- я понимал, о чем он говорил, но мысли мои были в другом месте.
-Поверь, это правда. Все это правда,- он быстро проговорил эти шесть слов и продолжил предыдущую речь.
Он говорил о слабостях человека, как биологического вида.
-Как хрупки эти пальцы,- он согнул свой мизинец до такого положения, что даже мне стало больно,- Эти глаза, уши, зубы. Так легко стать слепым, глухим, немым. Каждому из нас. И тебе, и этим серым мышам вокруг, и Плутову. Один сильный удар по голове - и нет больше человека.
Он говорил о слабостях человека, как существа духовного.
-Посмотри, что их интересует. Диваны забиты, когда на экране начинается очередное копание в чужом белье. Их кормят мусором, а они просят больше. Они ломают памятники, топчут клумбы, загаживают свои дома, города. Они попирают все духовные основы, на которых тысячелетиями зиждилось человечество, и строят новое общество, во главе которого стоит культ потребления. Им мало. Они хотят больше. Больше грязного белья, больше мусора. Они легкомысленны, эти люди – они поверхностны. Они любят или ненавидят обложки, и меняют свое мнение в зависимости от смены обложки, и только, и так по кругу.
Он говорил о слабостях человека, как существа психосоциального.
-Они рабы. Во всех смыслах. Рабы телевизора. Рабы общественного мнения. Рабы собственных страхов. Рабы правителей и руководителей. Рабы вот этого,- указательным пальцем он постучал по голове,- Рабы нейронов. Всех этих связей. Всей этой биохимии. Нейроны строят их волю. И только у немногих воля строит нейроны. Но таких людей мало.
Он говорил о том, что человечество неизбежно катится в пропасть. Что не будет больше локомотивов духовного движения. Что не будет больше Шекспиров, Пушкиных, Толстых и Достоевских. Что не будет Ньютонов и Эйнштейнов. Что общество шагнуло в новый мир. И что нет в этом мире места честным людям. Что весь этот мир вместо лечения от настоящих болезней, пытается избавиться от эсропического галитоза[96].
Он говорил о том, о чем уже много раз говорил мне. В разной форме. В разном объеме. При разных обстоятельствах.
Но сейчас я чувствую по-другому. Помимо принципа 3 «П», это было новое восприятие. Информация, что волновала меня. Не внешнее влияние. Не «от». Что-то образовавшееся внутри. Что-то «в».