-Миша уже через многое прошел,- сказал Илья,- Он показал себя сильным, очень сильным мальчиком. Сильнее большинства взрослых. Он выдержит, поверь мне, выдержит. Но для этого он должен видеть перед собой сильного отца. Он должен видеть пример. Каким ты для него всегда был.
Арсений вполне бодро закивал головой. Он верил этим словам Ильи. И надеялся.
Надежда. Bonum futurum[105].
Моя мама рассказывала, как им с отцом еще в мое младенчество постоянно приходилось голодать, только бы у меня было все необходимое. Как-то я серьезно заболел, меня положили в больницу, и отцу приходилось работать на трех подработках, чтобы оплатить врачей и необходимые лекарства.
Также как в подвале «Мечты», каждый сидящий в круге по очереди брал слово и говорил.
Арина рассказала о том, как справляется с потерей любимой бабушки. Она говорила, а остальные слушали. Она говорила, а остальные ее поддерживали. Она не была одна. Все эти люди были рядом. И Илья.
Ты никогда не будешь один. Как прекрасно поет Энфилд[106].
Несмотря на то, что и у моей мамы, и у моего отца было немало братьев и сестер со своими семьями, каждый новый год или какой другой общий большой праздник мы собирались у нас дома. Мои родители были в высшей степени гостеприимны. Для них было большим счастьем, когда им удавалось собрать всю семью за столом. И именно моя мама помирила двух своих братьев, которые поссорившись, несколько лет не общались друг с другом. Семья – прежде всего – говорила она.
Илья каждый раз находил слова, которые успокаивали, мотивировали, бодрили. Давали надежду и укрепляли веру. Я видел, как трясущиеся, дрожащие, плачущие люди вытирали слезы и кивали в такт словам Ильи. Они ему верили. Они надеялись.
Иной раз глядя на человека, которого ты знаешь очень давно, ты мог обнаружить в его виде, чертах лица, мимике что-то совсем незнакомое, что-то удивительно новое. Казалось, ты знал каждую родинку и морщинку на этом лице, в которое ты смотрел сотни раз. Но вот оно открылось тебе с новой стороны. Я не знал Илью много лет, и даже много месяцев, но мне казалось, что я знаю его внешнее лицо и его внутреннее «лицо» достаточно хорошо.
Но сейчас….
Поражала столько не витиеватость, грациозность его слога, языка, сколько манера изложения. Он говорил так, словно пек и дарил нам свежие булочки. Не старые, уже где-то черствые (шаблонные) фразы, суждения, уже тысячекратно озвученные, как это было у большинства людей (пусть это и могло быть разумным и адекватным). Его речь была особым продуктом человеческого таланта, теми самыми свежими, с пылу-жару, неповторимыми булочками.
Роман Олегович рассказал нам о своих планах на жизнь. Врачи поставили ему неутешительный диагноз и дали срок – не больше года. Несмотря на это, он выглядел самым счастливым среди всех. Как только слово дошло до него, он в красках описал свой последний год. Кругосветное путешествие. Когда он произносил два этих слова, глаза его светились.
Сильный свет. Квазары[107]. Сколько жизни в них. В этих глазах.
-Марины больше нет,- начал он грустно, но тут же добавил, улыбаясь,- Но есть я. И есть жизнь. Она продолжается. Всю свою жизнь мы мечтали с Мариной о том, чтобы обогнуть этот шар. Вдвоем. На корабле. И я исполню эту мечту. За нас двоих. А затем расскажу ей об этом. Она будет рада.
Он сиял. Он заряжал. За одну секунду Солнце излучает достаточно энергии, чтобы обеспечить ею весь мир в течение миллиона лет. Удивительный Роман Олегович.
Мне особенно приятен был этот человек. Я не знал его, впервые видел и слушал, но он как-то сразу запал в душу. Как-то у моего деда спросили, почему ему нравится определенный человек. Не знаю – ответил он. Почему – спросили повторно. Дед задумался. Не знаю – произнес вновь. Почему – спросили в третий раз. Дед чуть вспыхнул от такого напора, и произнес с каким-то детским своенравием - брюнту. Люди с некоторым исступлением уставились на деда. Но дед только сказал, что этот человек ему нравится, потому что «брюнту». Это самое «брюнту» с тех пор стало в нашей семье обозначением необъяснимой симпатии к другому человеку, когда ты не можешь растолковать, чем этот человек тебе симпатичен.
Я смотрел на Романа Олеговича, и в моей памяти проснулось это слово – «брюнту». Впервые.