Никогда ни до, ни после, мои родители не гордились мной так, как тогда.
-В конце месяца, в десять утра,- говорит Илья.
В конце месяца в десять утра.
Что вам хочется сделать больше всего, когда внутренние противоречия разрывают вас? Разрывают. Именно разрывают. Что?
Бежать. Хочется бежать целую вечность. Как Ахиллес за черепахой[113]. И не думать ни о чем. Бежать и быть занятым только бегом. Дышать часто. Ощущать ветер в лицо. Быстро перебирать ногами и руками.
И я побежал. Мимо всего. Мимо очереди. Я увидел вывеску. Выставка картин художника Васнецова. Очередь стояла туда. Это единственное, что запомнилось мне извне в этом беге. Остальное – внутри. Остальное – только я.
И я побежал. Вместо ответа Илье, я побежал. Так быстро, как только мог. Ветер в лицо. Быстрые движения руками и ногами. Но я не думал о беге. Хотел, но не мог. Голос Ильи звучал в моей голове. В конце месяца в десять утра. Ты нужен этому человеку. Донор. Операция. Жизнь. Голос Рудольфа перебивал его. В последний день месяца. Банк. Крыша. Шаг. Заявление. Смерть.
Мне нужно было выговориться. Мне нужен был отец. В моем беге появилась мысль. Я бежал домой. Я бежал к отцу. Как давно я его не видел. Только он может мне помочь.
***
Отца дома не было.
Что делать?
Мысли. Они лезут в голову. Навязчиво. Нагло. Сильно.
Голоса. Они звучат неотступно. Когда стоишь, они звенят особенно гулко.
Бежать. Так хоть немного легче.
Бежать без мысли. Просто бежать.
Беги, Форест, беги. От всех. Нет, от всего.
Эффект Даннинга-Крюгера[114].
Быть или не быть – вечный вопрос. Два вопроса.
Два вопроса.
В конце месяца. В десять утра. На подготовку. Донор. Жизнь человека. Я нужен. Мне нужно?
В конце месяца. Полдень. Большое дело. Банк. Заявление. Я никому не нужен. Мне нужно?
30
Я устал. Морально. Физически. Ноги больше не бегут. Куда они меня привели?
Кладбище. Так не бывает.
Мой бег был без мысли? Дух сильнее мысли. Мой бег – бег духа.
Кладбище. Так бывает.
Она здесь. Мама здесь. В ста метрах от меня. Моя мама.
Я затрясся в негромком густом плаче.
Я пришел к тебе, мама. Я пришел к тебе за советом. Как и всегда. Помнишь, мама?
Она здесь. Мама здесь. В метре от меня. Моя мама.
Какая красивая фотография.
Я не могу больше плакать. Физически. Только физически. Слезы больше не идут. Но только внешне. Внутри я рыдаю. Бесконечный плач.
Я смотрю сквозь каменную плиту. Сквозь землю. Сквозь гроб. Вот она. Моя мама.
Какая красивая. Совсем не изменилась. За целую вечность, которая прошла.
Помнишь, мама? Ту жизнь. Прошлую. Я помню. Помню все. И ты помнишь. Конечно, помнишь.
Я свалился на надгробье и зарыдал. Без слез. Почти неслышно.
Я не знаю, сколько времени прошло. Я смотрю на фотографию мамы.
Помнишь, как ругала меня четырехлетнего за то, что плескался в грязной луже? Помнишь, как я громко зарыдал? Помнишь, как ты не выдержала, прижала меня грязного и мокрого к себе и успокоила?
Теперь я сам должен себя успокоить.
Помнишь, мои первые соревнования по дзюдо? Мне было девять. Помнишь косые взгляды партнеров, когда я проигрывал один поединок за другим? Оставался последний бой, последний шанс на продолжение соревнований для меня и моей команды. Никто в меня не верил. И даже тренер. Только ты. Я помогу – твои слова. Я помню твои глаза. Я помню твои слезы, когда я поднимался на пьедестал, перед этим победив четырех соперников подряд. Твоя вера в меня изменила все.
Это было как в кино. Как в тех фильмах, на которых я вырос.
Теперь я сам должен в себя верить.
Помнишь, как я попросил у отца денег? Я был так смущен, что с трудом молвил слово, когда отец спросил меня, куда я собираюсь идти. Я тогда признался, что хочу пригласить девочку в кино, а отец, опешивши, проговорил, что мне рано думать о девочках и кино, что нужно думать об уроках. Никогда мне не было так стыдно, как в ту минуту. Но ты поддержала меня. Ты успокоила отца, объяснила ему все так, как могла только ты.