Вместе. Вдвоем. Один. Без меня.
Они вырубают культуру быстрее, чем Алтай. Они продали их.
Они засоряют людей быстрее, чем Байкал. Они предали их.
Я смотрю на лица прохожих. Все те же.
Рудольф доносит, что шулеры не будут играть в игру, где заведомо проиграют. А толпа играет и даже не понимает этого. Как и того, с кем играет.
-Мы овцы. Они даже не пастухи. Они выше. Они хозяева. Понимаешь? Если не нравятся овцы, то пусть будут пчелы,- он нервно скалится,- Пчелы это они, простые люди. А пасечники – это «плутовы». Пчелы и не знают, что собирают мед для пасечника, так как он не входит в зону их понимания. Пчелам кажется, что они просто собирают мед. Правду всю знает только пасечник. Понимаешь?
Не совсем.
Он зажжен. Не как лампада. Он зажжен как Слиннингсбалет[49].
Он говорит с тем же жаром, с каким жаждущий пьет прохладную воду.
-Биотопливо. Удобрение. Прислуга. Нас отвлекают. Нас кормят отходами. А мы причмокиваем. Радуемся. Как сытно. Спасибо,- он хмурится,- Это мир хозяев, уборщиков и тряпок. Понимаешь?
Не знаю.
-Для них создали фальшивую свободу, где они могут выбирать между «плохим вариантом А» и «плохим вариантом Б».
Молчание. Выдох. Но горение продолжается.
Рудольф кипит. Теперь котел.
-Ты должен это понимать. Иначе нет никакого смысла,- особенно раздраженно проговорил он.
Я ничего не понимал. И запутался еще больше. Причем здесь я?
-Историю пишут победители[50],- бросил он куда-то в сторону.
-Наше искренне угрюмое лицо или их маска доброжелательности?- спрашивает он.
-Искренняя доброжелательность,- отвечаю.
Он снисходительно качает головой. Как отец в отношении несмышленого сына.
Он заводится. Быстро. Как Ламборджини. Шумно. Как старый ЗИЛ.
-Почему здесь не так, как там?
Он качает головой.
-Не нужно нам как там.
Он говорит о климате. Он как беспокойное море, волны которого периодично с могучей энергией и силой бьются о скалы. Вот он набирает, накатывает и бьет. Я слышу этот звук удара у себя в голове. Как тяжело его передать. Это непостигаемое, глубинное, объемное «Пуфф». Это не обида. Это не горечь. Сейчас это только факт. Этот удар. Это «Пуфф».
Исторически мы больше экономили эту внутреннюю энергию, нам не хватало Солнца.
Пуфф.
Индивидуализм это не наше. Не наше. Наше это коллективизм. Вместе, не по отдельности.
Пуфф.
Наше все – вот здесь – он показал на сердце. А их все это вот это – он показал на голову. Это не, значит, что они злые, а мы тупые. Это, значит, что мы не стыдимся искренности, и не стыдимся быть такими, какие есть. Маски это не к нам.
Пуфф.
Когда мы видим бедняка, мы даем ему монеты из жалости, а они из чувства долга.
Пуфф.
Наши люди либо на самой вершине мира, либо в самом низу. Нет середины здесь, как у людей в так горячо любимом ими Западе. Там на самой вершине мира, они не найдут западников. И в самом низу они их там не встретят. Либо ты брат мне, друг мой, либо враг, и знать тебя не хочу. Вот две эмоции. Все остальное, между, – блекло и не стоит ничего. Нигилист или апокалиптик[51]. Две крайности.
Пуфф.
Все эти поколения – советского союза, поколение «П», современное поколение…. Чем дальше, тем больше узятся генерации. Растут в длину, но не в ширину, и тем более, не в глубину. В длину технически, в ширину физически и в глубину духовно.
Пуфф.
Нас ведут в пропасть, а мы и рады. Теория Клайненберга[52] это не наше. Мы должны понять, научится различать «наше» от «не нашего». Глупые, глупые люди. Каждый к тому же с фундаментальной ошибкой атрибуции[53]. Произнеся последние три слова, он раздраженно взглянул на меня и резко махнул рукой.
Пуфф.
«Никогда снова»[54] – они говорят. Но снова и снова. Другие формы и виды. Но то же самое, по сути. Думаешь, они хотят создать идеальный мир? Не только они, но и все. Все они. Нет. Они хотят создать новый мировой порядок. Идеальный мир для них. Для них, но не для всех. Плевать им на вас всех.
Пуфф.
Мы еще долго просидели на этой лавке. Рудольф говорил много, говорил горячо и даже взволнованно, что за ним я раньше не наблюдал. В иной момент мне казалось, что своей самозабвенной речью он больше убеждал самого себя, нежели меня. Прохожие на него озирались. Что-то вскользь, мимо него или рядом с ним говорили. Ему было не до них. Он был занят. Он был морем. Волнующимся, беспокойным, не более, каким он был на самом деле – в своем обычном естестве. Это я понял много лет спустя. Тогда глаза мои были застланы гарью неприятия. Всего вокруг.