-Ты сможешь решить эту проблему,- он сделал особый акцент на «ты», и посмотрел на меня многозначительно.
Моя опухшая голова. И только при каждом упоминании кубика Рубика, в моей голове оживали теплые воспоминания.
Мы продолжили свой путь. К новым добрым делам. Как тот юноша из притчи. Илья после старца. Я до старца. Нет у меня сосуда. И не надо. Нет у меня капусты. И не надо. Нет у меня кубика Рубика. И….
***
Когда мы пришли на новое место, я на некоторое время остолбенел. Затем меня наполнила злость.
Тюрьма. Мы пришли к заключенному. Помогать арестанту. Человеку, преступившему закон. Может быть, убийце, насильнику, маньяку.
Мои нервы. Мои мысли. Мои нервные мысли.
И этот человек рассказывал мне добрую притчу полчаса назад? Я смотрел на Илью, как на сумасшедшего. Нет, еще хуже – как на лицемера.
А он был спокойным. Милая улыбка. Как всегда.
Нас провели в комнату для общения с заключенными.
Кирилл Позолоченный. Режиссер. Сидит за «неправильный фильм». Его история всколыхнула наш город. Вернее, наш местный интернет. Тысячи гневных комментариев в адрес администрации города, прокуроров, судей – всех, кто принимал непосредственное участие в лишении Позолоченного свободы. Некоторые, наиболее смелые, вышли на одиночные пикеты. Бумага формата А4, на котором цветными фломастерами аккуратно были выведены требования. Требования освободить Кирилла Позолоченного. Убрать цензуру. Дать свободу слову.
Я помню. Я вспоминаю.
Побурчали, выразили свое недовольство, написали критические комментарии на главном сайте города. И успокоились. Пар вышел. Выдохнули. И продолжили жить. Голоса, так называемых, простых людей, граждан, в поддержку Кирилла продолжали звучать. Но с каждым днем их становилось меньше. И они становились тише. Пока не утихли совсем. Слишком много проблем рождалось, возникало, вспыхивало изо дня в день, чтобы зацикливаться на одной. Рост цен. Налоги. Урезания зарплат. Было не до цензуры и свободы слова. Тем более не до какого-то там Позолоченного. Новые комментарии. Новые плакаты. Борьба с ветряными мельницами продолжалась.
Я помню. Так и было. Хм.
Позолоченный вошел в комнату вместе с конвоиром, который занял позицию недалеко от двери. Кирилл прошел к столу. Поздоровался. Сел напротив Ильи. Я стоял чуть в стороне.
Тогда я еще полно не знал истории Кирилла Позолоченного. Сначала мне о ней и о нем рассказал Илья. Без цензуры. Без пикетов. Без гневных комментариев. Будто еще одну притчу. О несправедливости. О свободе. О силе духа. О внутренней борьбе. Некоторое время спустя историю Кирилла Позолоченного рассказал мне Рудольф. С цензурой. С пикетами. С гневными комментариями. Он упомянул обо всем, что могло опорочить имя человека, как гражданина, и имя человека, как чиновника.
Свобода слова находится в резервации.
Я смотрел на тогда еще плохо мне известного мужчину лет сорока, и тихо его ненавидел. Не совсем понимал за что. Может быть, за то, что он находится в тюрьме. Разве хороший человек попадет в тюрьму? Тогда я был уверен, что нет. Тогда. Хм.
Я вспоминал. Я помнил. Но не, вероятно, невинного Позолоченного. Я помнил плакаты с фломастерами. Я помнил одинокие пикеты. Я помнил, как сильно может отличаться человек сегодня и завтра. Мысли. Мотивы. Желания.
Илья пообещал, что сделает все возможное, чтобы помочь. Помимо адвокатов. По своей линии. Я смотрел на Илью. Сравнивал с Рудольфом. Явно не в пользу Ильи. На тот момент.
Мысли роились.
Откуда в нем это? Эта вера в людей? Насколько же они разные с Рудольфом. Как они уживаются в одном жилище? Хотя я не помню, когда в последний раз видел их вместе.
Время относительно. Мысли тоже. Чувства тоже.
Когда-то я сделал нашу общую фотографию. Селфи. На кодак. Фотография была готова через минуту. Улыбчивый Илья. Недовольный Рудольф.
Еще один человек, которому помогает Илья. Сколько их?
Всем не помочь. Зла слишком много. Но это не ветряные мельницы. Я хотел бы так сказать. Прямо сейчас. Но не могу.
«Знай, Санчо, что только тот человек возвышается над другими, кто делает больше других. Бури, которые нам пришлось пережить, — это знак того, что скоро настанет тишина, и дела наши пойдут на лад. Горе так же недолговечно, как и радость, следственно, когда полоса невзгод тянется слишком долго, это значит, что радость близка. Итак, да не огорчают тебя случившиеся со мною несчастья, тем более что тебя они не коснулись[62]».