Мама читала. Я читал. Эта книга.
Илья выглядел странно. И он говорил странно. Но мне понравилось.
Есть существа человеческие, а есть – человечные. Человеческие существа это все люди. Но не каждый, далеко не каждый из этих людей человечный. Быть человечным несравнимо более важно и ценно, чем быть просто существом человеческим. Оттого некоторые собаки, дельфины и прочие животные более достойные, чем люди. Только потому, что они более человечны, чем иной человек. И этих «иных», к сожалению, много – закончил он.
Это был первый и единственный раз, когда я увидел в глазах Ильи то, что часто наблюдал во взоре Рудольфа. Мне так показалось. Мне так верилось. Это был надрыв, это было что-то угнетенное, угнетаемое и угнетающее. Что-то беспокойное.
В деревне, куда мы каждое лето приезжали всей семьей, находилась речка. Каждый вечер мы с мамой приходили к ее берегу, усаживались на теплый песок и завороженно наблюдали за закатом. Но не в меньшей степени, чем садящееся за горизонт Солнце, наше внимание приковывала сама речка – ровная, умиротворенная гладь которой, оказывала почти, что магическое воздействие на нас с мамой. Мы восхищенно переглядывались, таинственно улыбались и, я уверен, ощущали одно и то же чувство – чувство бесконечного, тотального (это слово ведь может быть положительного окраса) уюта и единения с чем-то недостижимо великим. Казалось, что все здоровое спокойствие, вся добрая безмятежность мира были вплетены в ткань этой глади и каким-то волшебным резонатором, она теперь делилась ими с нами. Я смотрел в это природное зеркало, и думал, что нет на свете никого более умиротворенного на этом шаре, чем обитатели этого водоема.
Илья, с первого дня нашего знакомства напоминал ту самую речку в моей деревне – мирную и мерную. Мне казалось, что он не просто почерпнул из этой реки, а как Обеликс[63] искупался в этой волшебной воде, вобрав в себя ее спокойствие и безмятежность. Но когда он говорил о человеческом и человечном, я увидел (быть может, мне показалось) в его глазах муть, которой никогда не было ни в нашей речке за все время наших с мамой созерцаний, ни в глазах Ильи со дня нашего знакомства. И мне эта муть понравилась. Я увидел то, что хотел, наконец, увидеть. В нем. Но мое довольство продолжилось недолго. Его короткое помутнение из шести беспокойных предложений, закончилось несколькими десятками спокойных и мудрых фраз, лейтмотивом которых было то, что каждый человек имеет право на ошибку, и, что каждый человек имеет право на прощение. Он вернулся, и вернул мое довольство куда-то вглубь меня. Небольшая рябь – не более. А, может быть, ее и не было. Может быть, это я столь сильно хотел ее, нестерпимо жаждал, что выдумал, создал в своем уже изрядно изнуренном уме. Быть может, но….
Мы идем по разбитому тротуару. Я спотыкаюсь – постоянно, почти настойчиво.
Как же я слаб. Мои ноги. Мое тело. И особенно, мое сознание. Я ничего не понимаю. Будто вмиг исчезли синапсы[64] и дендриты[65]. Я пустая коробка.
Напрягай извилины. Что мне делать? Я запутался. Ненависть во мне. Я ее чувствую. Не пустая коробка. Повышение температуры. Сводит скулы. Эти люди. Слабые. Бесхарактерные. Разбитые как эти плитки. Никчемные.
Илья рядом. Лицо его умиротворенно. Он улыбается прохожим. Как американцы. Не как американцы. Искренне. Почему не все люди такие? Сильные. Уверенные в себе. Будто надежда. Идет рядом. Значит, не все потеряно?
Мой обмякший мозг.
Нет. Потеряно. Он исключение. А «люди Рудольфа» повсюду. Вот они идут слева, справа. Идут на меня. Оборачиваюсь. Идут за мной. Солдаты. Рабы. Трусы. Не улыбаются совсем. Одиночки. И даже вместе одиночки. Поэтому ничего не могут. Моя хата с краю.
И «иных» много. Он сам так сказал.
Расщепление мира. Расщепление общества. Расщепление человека.
Илья что-то говорит. А я вглядываюсь в его лицо. Чистое. Он будто образец совершенного человека. Внутри. Внешне. Одно слово особенно часто и густо звучит в его речи, которую я слушаю обрывками. Любовь. Он говорит о любви.
21
Я думал.
Любовь. Много всего в этом слове. И его много. Многозначное. Широкое. Высокое. Глубокое. Длинное. У каждого свое определение. Понятие. Своя «любовь».