Я так и видел за его спиной возвышающуюся вагу[75] и длинные нити. Театр низовых кукол. Тьфу.
Придаток лжи.
Стерильная правда.
В этот раз раздались несколько громких, но сиротливых хлопков. Толпа на сей раз не поддержала активиста. Лапша, видимо, медленно, но сползала.
Третьим микрофон в свои два пальца, похожих на сардельки, взял глава администрации. Это был тучный мужчина. Он тяжело дышал в микрофон после каждой фразы. Говорил он примерно то же самое, что Плутов, только без экспрессии и с каким-то страдальческим выражением лица. Мысли его, видимо, были далеко в другом месте, и, казалось, будто он заставлял себя говорить.
Он даже не соизволил встать с кресла и, только чуть подавшись вперед, начал свою речь.
Было ощущение, что каждое слово ему дается тяжело, что он даже тужится, когда говорит. Он то и дело беспокойно шаркал ногами и подергивал плечом, при этом оглядывая толпу смутно-рассеянным взглядом.
Выговор у него был гадкий, и после каждой его фразы мне казалось, будто раздается звук трубы.
-Я рад вас видеть.
Бууу.
-Это важная встреча.
Бууу.
-Тяжелое время. Нужно потуже потянуть пояса,- сказал человек, у которого висел второй подбородок, а пуговица на животе грозилась вот-вот сорваться и слететь далеко в сторону.
Бууу.
Буржуа Журден, добившийся цели.
Он не был Великим психологом. Он не был приятен внешне. Он не говорил красиво и не говорил красивых слов. Его грех двоедушия был столь отчетлив, что не увидеть его даже этой толпе было невозможно.
Лапша, пока говорил глава администрации, полностью сползла, пелена сошла, и толпа негромко, отдельными очагами начала недовольно переговариваться. Но негромко. Чтобы, не дай Бог, никто не услышал именно их.
Отрыжка.
Мужичок с усами и товарищем что-то бормотали вполголоса. Девушки в стороне недовольно, но еле заметно качали головами.
Но никто не осмеливался.
Даже, если бы им пришлось избавиться от трусости, чтобы войти в рай, не факт, что они смогли бы это сделать. Казалось, это было выше, глубже и сильнее их.
Хвост виляет собакой.
Там, где кончается терпение, начинается выносливость – говорил Конфуций.
Эти люди были выносливы. Эта толпа была вынослива. Отрицательная выносливость.
Тяжело выдохнув, глава администрации закончил свою речь, и тут-то пуговица, не выдержав, отлетела прочь.
Пуговица не выдержала. Но человек ведь не пуговица.
Поблагодарив людей и пообещав новых прорывов и достижений в ближайшее время, Плутов быстро ретировался. Серая мышь и глава администрации спешливо последовали за ним.
Завод – не место для дискуссий. И не только завод.
Мастера своего дела. Даже Виктору Люстигу[76] было далеко до многих наших чиновников.
Толпа уже не сдерживала себя в проявлении чувств и эмоций. Десятки очагов недовольства возгорелись с новой силой. А когда люди увидели, как две машины класса люкс со служебными номерами скрылись за поворотом, то их уже ничего не могло остановить.
-А я не понял, как же наши зарплаты?
-Зачем они приезжали?
-Обнаглели совсем!
-Что нам теперь делать? У меня дома дети голодные сидят!
-У меня свет из-за долгов отключили!
Я вновь вспомнил Рудольфа. Его вопрос прохожим. Его вывод.
Статистика из Марка Твена говорит, что восемьдесят процентов жителей нашего города довольны Плутовым. Рудольф подошел к десяти человекам на улице и спросил у них, довольны ли они Плутовым. Восемь из десяти ответили, что нет. Наша собственная статистика говорит, что восемьдесят процентов жителей нашего города не довольны Плутовым.
Здесь же процент недовольных людей был еще больше. Здесь и сейчас, но не тогда, когда надо.
Наша правдивая статистика ничего не представляет собой в сравнении с их лживыми СМИ. В этом лживом мире именно так.
Десятки голосов сливались в едином порыве гнева, растерянности, сомнений, уныния, переживания, раздражения и недовольства.