Что сложнее – сложить листок бумаги сто три раза, или объяснить человеку простые истины? Объяснить истины? Объяснить, чтобы он понял. Тогда….
Те самые, что молча слушали Плутова и его помощников, сейчас подали голос. Но голос этот никому кроме них не был нужен или интересен. И никто кроме них самих этого голоса не слышал.
Пар. Выпускайте. И по новой. Дома. На кухнях. В курильнях. В банях.
По умолчанию.
В интернете. Пока можно. Пока.
До известной степени.
Рудольф посмотрел на меня. Я вижу.
Нигерия, покрытая снегом.
Ненависть «из».
23
Ненависть во мне матерела с каждой минутой. Ненависть во мне твердела с каждой секундой. Лонсдейлит. Вюрцитный нитрид бора[77]. И моя ненависть. Три натуральные субстанции, обнаруженные на Земле, которые тверже алмаза. Больше ничего.
Я видел этих людей. Людей, которые не боролись за свою свободу. Они боялись. Когда нужно было действовать, они были никем. Ничто.
В своих маленьких компаниях они были борцами. На кухнях. В гостиных. В банях. На лавках. В интернете. Они были борцами. За правду. За справедливость. За жен и матерей. За детей. За свой город. Но когда доходило до конкретного дела они скукоживались. Животы их втягивались. Глаза опускались. Голоса глохли. Руки слабели. Каждый из них становился овощем. И их солили. Из них делали салат. Все что угодно.
Я стоял рядом с этими овощами. Я видел, как они становились таковыми. Их превращали. Но и они были готовы. Они хотели. Нельзя превратить в овощ того, кто не хочет превращаться в овощ. Эти люди вокруг меня хотели. Слабые. Беспомощные. Зависимые.
Это не огород. Это даже не теплица. Это палисадник возле разбитой «хрущевки», в котором растят тех, кого превращать не нужно.
Мне было противно. Гадко. Ненавистно.
Дровишки в костер. Гори. Ярче. Жарче.
Назойливое ощущение беспросветности.
Серость вокруг схожа с серостью внутри.
Я представлял этого мужичка, который приходит домой. С опущенными глазами. Жена его уже привыкла. Она такая же. Дети в углу играют с деревянными игрушками. Им их сделал отец. Он ведь не всегда был овощем. Он ведь когда-то был смелым. Решительным. Золотые руки. И полку повесит. И холодильник починит. И обои поклеит. Души не чает в детях. Готов на руках носить жену.
Во дворе сильнее его никого не было. А овощ не может быть самым сильным. Затем в армии. Командовал ротой. А овощу не дадут командовать. На заводе за несколько лет стал мастером участка. А овощ не мог так быстро подняться в профессии.
Он и не был овощем. Он им стал. Что случилось? Почему? Он никогда не боялся. Теперь он боится. И когда на кухне вдруг в запале гнева повысит голос критики, тут же опомнится и осечёт себя. А вдруг услышат. Приедут. Заберут.
Они придут домой. Пройдут на свои кухни. И там выговорятся. Там-то они покажут, кто они такие.
Зайдут в раздел комментариев на главном сайте города и там выплеснут все, что накопилось. Но осторожно. Они помнят, что гайки закрутили уже и там.
А завтра снова смута.
Преамбула к Своду законов Хаммурапи[78] – закон для них.
Новые дровишки в костер.
Внутри меня горело. Я это чувствовал. Но меня не жгло. Я хотел жечь.
Ненависть «из».
***
Еще одно новое место.
-Ты уже практически готов,- говорит мне Рудольф.
По его лицу я не могу определить – доволен он или испуган.
-К чему готов?
Он только улыбается.
Офис главного телеканала области.
Здесь сегодня пройдет запись самого популярного телешоу местного ТВ. Политическое шоу.
Мы проходим в павильон, где вскоре начнется съемка. Мы – зрители в зале.
Люди снуют из стороны в сторону. Свет. Звук. Камеры. Приготовление к съемкам.
Зовут зрителей зала. Мы с Рудольфом идем на голос.
Большая комната. Человек тридцать. Женщина объясняет как нужно вести себя в зале. Показывает команды – «хлопать», «смеяться», «недовольно шуметь». Затем просматривает внешний вид зрителей. Я замечаю, что почти все в цивильной форме. Белый верх, черный низ. Или что-то вроде этого. Даже Рудольф (я только сейчас обращаю внимание) одет строго. Единственная белая ворона это я. Джинсы. Футболка. Кроссовки. Рудольф качает головой. Почему-то улыбается.