-Все будет нормально.
Женщина не останавливает внимания на моем внешнем виде, и мы скоро выходим из комнаты.
Неровным строем мы следуем за женщиной. Останавливаемся перед дверью внушительных размеров, по обе стороны от которой стоят по одному охраннику. Нас запускают внутрь по два человека. Мы с Рудольфом в конце очереди.
Смотрю на лица охранников. Не знакомые с культурой поведения, они жадно пожирают глазами двух молодых девушек, стоящих перед нами. Перешептываются.
Рудольф смотрит на меня. Я вижу.
Ненависть «из».
Один из охранников останавливает девушек и, с трудом сдерживая глупую улыбку на лице, спрашивает, не проносят ли те внутрь что-нибудь постороннее. Девушки испуганно переглядываются. Конечно, нет. Второй охранник предупреждает, что им нужно проверить. Они щупают девушек с самым отвратительным выражением, которое только может быть – с выражением довольных идиотов. Можете проходить – говорит один и удовлетворенным взглядом смотрит на второго.
Ненависть «из».
Проходя мимо этих двух охранников, я вложил в свой взгляд предельно, как я ощущал в тот момент, презрения и раздражения, и раздал их им. Наивно. Но это все, что я мог сделать на тот момент. А сдерживать в себе эту злость я не мог. Если бы человеческий взгляд умел пускать огонь, то я бы их сжег. Но им было не до меня. Ублаготворенные, они наслаждались.
Мы снова в павильоне.
Женщина проводит нас в студию – ту, что я неоднократно видел по телевизору. Рассаживает по местам. Мы с Рудольфом садимся на краю сплошного дугового сиденья – одного из трех, растянувшихся в зале.
Зрители готовы. Свет. Камера. Все готово.
Эксперты в студии. Занимают кафедры в центре. Шесть экспертов. Стоят по трое в метрах пяти друг против друга. Часть зрителей – тридцать человек – рассажена за спинами одной группы экспертов, вторая часть – за спинами другой. Эксперты расслаблены. Зрители напряжены. Женщина рядом со мной глубоко дышит. Еще двое напротив сидят смирно, словно первоклассники на своем первом в жизни уроке. Лица у наших временных коллег по цеху серьезные и сосредоточенные.
Я немного волнуюсь. С непривычки. Уверен, что единственный из шестидесяти зрителей, кто чувствует себя так же, как эксперты, и даже увереннее – Рудольф. С присущей ему ухмылкой, с презрительным прищуром, он сидит, широко расставив локти.
Последние приготовления.
Три. Два. Один. Работаем.
Знакомая музыкальная заставка.
В студии появляется Пометкин Артем Дмитриевич. Ведущий политического ток-шоу «Время убеждать».
Второй человек по популярности в нашем городе. После Рима Плутова.
Большой интеллектуал с замашками гопника. Кощей Бессмертный с лицом Ивана-Царевича.
Репутация Пометкина была неоднозначной. Профессионал. Эрудит. Красноречивый. Остроумный. Хитрый. Самоуверенный. Нагловатый. С чувством собственного величия.
Переобувшийся пропагандист. Несколько лет назад вы ни за что не отыскали бы человека столь непримиримого, критичного и даже воинствующего, когда вопрос касался деятельности Рима Плутова и городской администрации. Он был против политики Плутова практически во всех его позициях. Газетные статьи, телевизионные выпуски, публичные выступления. Везде Пометкин проезжался по Плутову так жестко, и так уверенно, так по делу, что рейтинги Плутова в то время стремительно падали с каждым днем.
Пока однажды и газеты, и ТВ, и сам Пометкин не были выкуплены Римом Плутовом. Причем, если газеты и единственный телевизионный канал в городе были официально выкуплены у прежних владельцев, то у Пометкина была выкуплена совесть.
Пометкина до продажи совести уважал весь город. И даже в двадцать семь лет к нему обращались никак иначе, как Артем Дмитриевич. Это было проявление уважения. Уважения народа, простого искреннего люда. Это был смелый молодой человек. Пример для всех. Он был гласом своего народа. Рупором простых людей.
Пометкин после продажи совести потерял всеобщее уважение. Хотя оставались те, кто не верил в его продажность. Оставались те, кто не видел его продажности. Оставались те, кто не понимал.