Он говорил о слабостях человека, как существа психосоциального.
-Они рабы. Во всех смыслах. Рабы телевизора. Рабы общественного мнения. Рабы собственных страхов. Рабы правителей и руководителей. Рабы вот этого,- указательным пальцем он постучал по голове,- Рабы нейронов. Всех этих связей. Всей этой биохимии. Нейроны строят их волю. И только у немногих воля строит нейроны. Но таких людей мало.
Он говорил о том, что человечество неизбежно катится в пропасть. Что не будет больше локомотивов духовного движения. Что не будет больше Шекспиров, Пушкиных, Толстых и Достоевских. Что не будет Ньютонов и Эйнштейнов. Что общество шагнуло в новый мир. И что нет в этом мире места честным людям. Что весь этот мир вместо лечения от настоящих болезней, пытается избавиться от эсропического галитоза[96].
Он говорил о том, о чем уже много раз говорил мне. В разной форме. В разном объеме. При разных обстоятельствах.
Но сейчас я чувствую по-другому. Помимо принципа 3 «П», это было новое восприятие. Информация, что волновала меня. Не внешнее влияние. Не «от». Что-то образовавшееся внутри. Что-то «в».
Это больше, чем настройки Рудольфа. Ненависть.
Я все понимаю. Ненависть.
Две дороги. Ненависть.
Сосуд и огонь. Ненависть.
Ненависть.
27
Громила открывает дверь. Маска в его руках.
Рудольф надевает маску. Мы спускаемся в подвал.
Шесть человек сидят вкруг.
Никогда я так не был уверен в себе, когда спускался в этот подвал, как сейчас.
Мы проходим в центр этого круга.
Шесть человек смотрят на нас. Ненавижу число шесть.
Эти лица.
Раздражение.
Два свободных стула, которые мы с Рудольфом молча занимаем.
Я смотрю на эти лица. Я смотрю в эти лица.
Наглые глаза. Скрюченный нос. Хитрая улыбка. Неприятные уши. Гнилые зубы. Кривые брови.
-Я собрал вас здесь для выполнения заданий,- говорит Рудольф,- Каждый из вас в шаге от того чтобы стать полноценным членом «Мечты». И теперь вам осталось только сделать этот шаг.
Я смотрю в эти лица.
Презрение.
-Я начну,- говорит носитель наглых глаз,- Я много пил. Очень много. Работал в одной зашарпанной конторке. И после каждого рабочего дня я обязательно шел пить. В бар через дорогу. Бутылка там всегда была готова для меня. Один или в компании, но каждый, абсолютно каждый день, после работы я шел пить. И пил как лошадь. После этого я приходил домой. И если рабочий день выдался тяжелым, я возмещал все эти проблемы на жене. Затем на дочери. Я бил их. Бил.
Бил. Дзынь – в моей голове.
Он замолчал.
Сквозь прорези на маске Рудольф посмотрел мне в глаза.
-Ты должен выбрать для него наказание.
Немедля я встал со стула и, сжав кулак настолько сильно, насколько мне позволяла физика и биология моего тела, прицельно ударил двумя руками по каждому из этих наглых глаз.
«Наглые глаза» свалился со стула, но тут же вскочил на ноги.
Он смотрел на меня одновременно ошарашенно и зло. Но, видимо, справившись с внутренней злобой, он растерянно опустился на стул.
Я был удовлетворен. Мне дико хотелось врезать ему еще раз, и только с большим трудом я преодолел это желание и вернулся на свое место.
Я посмотрел на Рудольфа. Я не видел лица Рудольфа из-за маски. Но я видел лицо Рудольфа. Я видел его улыбку. И даже синдром Мебиуса[97], будь он у Рудольфа, не помешал бы мне видеть его эмоции. А это только маска.
«Скрюченный нос», «Хитрая улыбка», «Неприятные уши», «Гнилые зубы», «Кривые брови» выглядели не менее растерянными, чем «Наглые глаза».
-Следующий,- раздался голос Рудольфа.
-Я,- начал неуверенно «Кривые брови»,- Раньше, давно еще, я продавал запрещенные вещества,- он замолчал, испуганно озираясь на Рудольфа.