-Продолжай,- повелел Рудольф.
-Делал закладки. Много ребят пострадало. Но я очень сожалею. Очень,- «Кривые брови» даже чуть привстал со стула в попытке убедить нас в своей искренности.
Ни на меня, ни на Рудольфа это не произвело никакого впечатления.
Рудольф взглянул на меня, и уже в следующую минуту нервы дали сигнал моим рукам. Со жгучей страстью и обнаженным довольством на лице я съездил по ненавистным кривым бровям уже густо покрасневшими костяшками на кистях рук.
Я взглянул на «Наглые глаза» – его правый глаз прилично заплыл. Я заметил, как он содрогнулся, когда увидел мой взгляд своим единственным открытым глазом.
Пока «Кривые брови» приходил в себя, и пытался взобраться на стул, я успел бегло взглянуть на каждого из «мечтателей». И абсолютно у каждого вместо растерянности на лице появился неподдельный испуг.
Я был удовлетворен.
С первого дня знакомства с Рудольфом, осознанно и не всегда, я часто, очень часто вглядывался в его лицо, в его движения. В мимику и моторику. Его эмоции. Его реакция. Все это мне было интересно, и я мог несколько минут подряд не сводить глаз с Рудольфа. Я будто впитывал, запоминал. Я будто нуждался в этом. Очень странная потребность, о существовании которой я и не догадывался.
И так было вплоть до сегодняшнего дня. И единственный раз, когда я взглянул на Рудольфа, чтобы узнать (но не познать) его реакцию, было мгновение после того, как я ударил носителя наглых глаз.
Я словно познал Рудольфа. Это было больше, чем настройки. Ощущение.
Я чувствовал его. Как себя. Я знал, что на его лице сейчас. Что его в душе сейчас.
Я был как Рудольф. Даже больше чем три «П».
Настала очередь «Гнилых зубов». Он раздражал меня с самого начала своими неотесанными вихрами. Я выбил ему парочку передних зубов за то, что он когда-то избивал приезжих мигрантов только за то, что цвет их кожи и разрез их глаз отличался от цвета и разреза его самого и его друзей. Это было исключительно приятно втащить ему прямо в губы бледно-фиолетового цвета. Кровь брызнула на рукав моей рубашки, и это одномоментно разозлило и раззадорило меня больше прежнего. Еще два удара куда-то в область живота. Съежившись на стуле, он просил меня остановиться. Красная слюна тянулась почти до пола, пока он, пережевывая слова, пытался уверить меня, что ему жаль, и что он больше этим не занимается.
Мне было плевать. И на него. И на то занимается он этим или нет. Я смотрел на его опухшие губы и чувствовал удовлетворение.
Отвращение. Оно сменило чувство ненависти. Или подвинуло его в сторону. Но как бы то ни было, теперь именно отвращение наполняло меня. Медленно, но верно оно становилось «кровью» моей мысли. Я это чувствовал.
«Хитрая улыбка» уже не улыбался. Но отвращения к нему было не меньше, чем раньше.
Делая паузу почти после каждого слова, он поведал нам о том, как обманывал пенсионеров. Переодевшись в рабочий комбинезон газовика, он ходил по квартирам в поисках одиноких стариков. Если дверь открывали не старики, он обходился нескольким короткими фразами профилактического характера. Если на пороге стояли пожилые люди, он напрашивался в квартиру для проверки газа. Если в доме помимо пожилых людей находились люди моложе, то он проводил простые манипуляции, будто проверяя плиту, и уходил. Если же в доме кроме пожилых людей никого не было, он начинал свою основную работу. НЛП самоучки почти безотказно действовало на стариков, и они отдавали свои кровные, только бы не случилось взрыва газа или еще какой беды.
Обманывать стариков у нас в городе умеют многие. Начиная с самого верха.
После моих ударов, думаю, он еще несколько дней не сможет улыбаться.
Я взглянул на правую руку, которой нещадно бил «мечтателей». Она была разбита и жутко болела. Но я был удовлетворен. И чувство отвращения. Его становилось с каждым ударом больше.
Отвращение. Оно отличается от ненависти.
Ненависть это огонь. Она обжигает. Жжет изнутри и тебе хочется сжечь объект ненависти. Тебе кажется, что уничтожив ненавистника, ты потушишь этот огонь, терзающий и тебя самого.
Отвращение это ветер. Холодный. Пронизывающий до костей. Противный до рези. Тебе кажется, что даже уничтожение ненавистника не избавит тебя от холода отвращения. Тебе хочется, чтобы ты вообще не знал, не помнил об этом объекте. Хочется стереть память, которая хранит его образ, слова, поступки и даже запах.