Я собирался провести весь день дома. Но не я мог. Психологически. Мне нужен был проводник. Мне нужен был советчик. Мне нужна была помощь.
Я собирался весь день провести дома. Но я уже стоял перед первой дверью в бункер и безостановочно стучал.
-Зачем ты стучишь?- спрашивает дед в серой кепке.
Знакомое лицо. Семен Семенович. Он улыбается беззубой улыбкой.
Как это зачем я стучу? Может, чтобы мне открыли? Какой глупый вопрос.
Семен Семенович меня раздражает. Этим вопросом. Этой улыбкой. Этой кепкой. Собой.
-Пойдем,- Илья хватает меня за рукав, и мы уходим.
Я оборачиваюсь на Семена Семеновича. Недовольный взгляд. У меня. И непонимание. У него. И у меня. Что с вами люди? И раздражение. У меня. Им.
Мы идем неторопливым размеренным шагом. Я вспоминаю прошлый наш выход. Сегодня Илья похож на самого себя.
-Куда мы идем?- спрашиваю почти равнодушно. Меня, и вправду, это мало интересует.
Зачем тогда спрашиваю? Неважно.
Он смотрит на меня решительным взглядом.
-К хорошим людям.
У него все люди хорошие.
-У тебя и не бывает плохих людей.
Он улыбается.
-А таких людей не бывает в природе.
Опять бредни. Как же это раздражает. До напряжения в висках. До судороги в скулах.
Собака на повадке. Скалится. Ребенок ухватился за юбку мамы и дрожит. Хозяйка собаки и мама ребенка отвлечены разговором. А ребенок дрожит. А собака грозно скалится. Я подхожу к собаке. А она скалится на меня. И рычит. А я бью с ноги ей по морде. И тотчас слышу скулеж. Хозяйка вопит.
Мне плевать. Илья хватает меня и тащит за собой.
-Зачем?
Я ничего не отвечаю.
Оборачиваюсь. Ребенок улыбается. А мама ребенка в недоумении. А хозяйка что-то орет нам вслед. А собака, прижав уши, прибилась к ногам хозяйки. Ребенок улыбается. Я доволен.
Я боялся собак. Раньше. Меня кусала собака. Еще одна гналась за мной несколько сотен метров, пока ее не поймали.
Я боялся собак. Теперь мне плевать. Страха нет.
Раньше я боялся получить тройку за год. До дрожи боялся.
Раньше я боялся драться. Не хотел чувствовать боль.
Когда заболела мама, единственное чего я боялся это услышать несколько негромких дрожащих фраз, которые начинаются со слов «мне жаль». Что-то подобное я услышал.
Страха нет.
Мы прибавляем ход. Илья что-то говорит.
Я замечаю еще одного ребенка. Его мама о чем-то мило говорит с женщиной, и часто недовольно скалится на сына. Она дергает ребенка, чтобы тот не отвлекал ее от разговора. Когда она смотрит на своего сына, лицо ее чернеет. Как только взгляд ее поднимается на женщину, она расплывается в улыбке.
Я ничего не знаю про эту троицу. Быть может, там нет мамы и сына. Быть может, жизнь этих двоих зависит от женщины, которая с ними говорит. Все может быть.
Больше всего на свете мы любим своих родных. Холоднее всего на свете мы относимся к своим родным. Когда относимся к ним с холодом.
-Да-да, мам,- я пытался быстрее закончить разговор с мамой и продолжить веселье с друзьями.
-Ага. Ага. Ага,- я помогал отцу разобраться в компьютере. Быстрее-быстрее. А на следующий день дважды переспрашивал у незнакомой женщины, поняла ли она, как нужно отправлять сообщение по телефону.
Мы готовы служить верой и правдой всем, но когда дело доходит до наших близких людей, мы чувствуем тягость и раздражение. Когда в тысячный раз объясняем бабушке, что сначала нужно нажать на синюю кнопочку, а потом на зеленую. Мы ведь не помним, как эта же самая бабушка тысячу раз качала нас из стороны в сторону, чтобы мы уснули. Мы ведь не помним, как мама тысячу раз вставала ночью, чтобы нас успокоить. Мы ведь не помним, как отец тысячу шагов сделал в полусогнутом положении, чтобы научить нас ходить. Мы ведь не помним, как дедушка тысячу раз чинил нашу цепь на велосипеде, чтобы мы могли кататься.
Я подошел к не самой мудрой маме на свете и прервал ее милую речь.
-У вас ребенок страдает. Обратите на своего сына внимание.
Я не знаю, зачем я это сделал. Почему я сказал именно эти слова.
Илья молча смотрел на меня. А я молча шагал. Левой-правой.