Я оглянулся. Две женщины смотрели на меня с видом растерянным. Может ли лицо ребенка выражать чувство благодарности, которое не считывается напрямую? Как у взрослых? Немая благодарность в глазах. Может.
Моя мама была самым добрым человеком на свете. Как и ваша.
Мой отец самый благородный человек на Земле. Как и ваш.
Мы шли не больше десяти минут. А я хотел идти вечность. Я хотел дойти.
-Откуда ты берешь деньги на все эти добрые дела?- я смотрел по сторонам, словно что-то ища. Что-то, но не кого-то.
Я не смотрел на Илью. Но я чувствовал его. Как Рудольфа? Нет. По-другому. Не было настроек. Был я. И Илья. Он был спокоен.
-Разве это важно?- голос его прозвучал привычно мягко.
-Для них нет.
Я увидел очередь. И почувствовал холодок внутри.
Опять кроссовки. Или еще что. Неважно? Неважно. Тьфу.
Я почувствовал отвращение. Мы свернули за угол, и я не смог разглядеть за какой вещью в этот раз стоят эти люди. Это не важно. Плевать. Этих людей не исправить. Этот мир не исправить. Рудольф прав.
Дежавю. Дежа энтенду? Дежавеку[100].
Прилежно одетые, милые на первый взгляд люди. Аккуратная очередь. Почти нет шума.
А какая разница? Они опять стоят. За чем? Зачем?
Эти серые лица попадались мне одно за другим. И я опять представлял. Как тогда на лавке с Рудольфом. Теперь с отвращением. Я с трудом сдерживал себя, чтобы не наброситься на очередного прохожего. Но выражение собственного лица я не мог сдержать. Илья спрашивал, что случилось. Я качал головой и продолжал презирать, ненавидеть, разочаровываться. Отвращение пропускало ненависть вперед, а та уступала отвращению.
Больше чем «темная триада[101]»?
Все это бродило во мне. Настаивалось. Наслаивалось. Невероятно быстро. Невероятно плотно.
Густая темнота внутри. Чернь. Вантаблэк[102].
Моя мама не раз повторяла мне, когда я злился, что это вредно для здоровья. От любви до ненависти один шаг. А в мозгу человека они живут в одном месте. Больше, чем просто соседи.
Мы шли по центру. Узкая улочка, много людей. Меня нечаянно и несильно задели плечом. Как будто сорвали цепь. Я тут же бросился к «обидчику» и с силой толкнул его в спину. Обескураженный парень только непонимающе посмотрел на меня и, развернувшись, торопливо ушел прочь. Лицо мое было похоже на лицо рассвирепевшей собаки. Я этого не видел, но я это чувствовал.
И опять Илья. И вновь нотации.
Я ненавидел этого парня. Не за то, что он задел меня. Я ненавидел его за то, что он ушел. Торопливо ушел. Он не ответил мне. Трус. Вы все трусы.
Я ненавидел Илью. За его идеальность. За его вечную правильность в поведении, в словах. За его нотации. За его сказку.
Я ненавидел этот мир. За его несправедливость. За его глупость. За то, что в нем больше нет мамы.
Я ненавидел людей. За то, что они убивают друг друга. За то, что они обманывают друг друга.
Я ненавидел себя. За то, что не мог понять. За то, что не мог решить. За то, что все во мне болело, гудело и запуталось.
Крыша. Шаг. Заявление.
***
Самое высокое здание в городе.
Я немного остыл. Но чувства тлеют.
Мы поднимаемся на лифте. Последний этаж.
Самое высокое место в городе. Я никогда здесь не был.
Кабинет. Светлый. Просторный. То, что я увидел в следующее мгновение, слегка подкосило мои ноги. Люди сидели вкруг. Семь человек сидели вкруг. Я это уже видел. Я через это уже проходил. Дежа….
Я посмотрел на Илью, дабы убедиться, что он не Рудольф.
Зачем?
Илья поздоровался с каждым из этих людей по отдельности и сел на свободный стул.
Я сразу сел на свободный стул. Без приветствий. Кому они нужны?
Это было странно. Это уже было? Не знаю. Такое же? Нет.
-Я рад вас всех здесь видеть,- Илья как всегда добр и мягок.
-Взаимно.
-И мы рады видеть тебя.
Раздалось в том же благодушном тоне.
Слишком мило. Слишком приторно. Слишком сахарно. Сахар вреден для здоровья. А здесь аж неотам[103]. Или даже стевия[104].
Я успел рассмотреть четверых, прежде чем Илья начал говорить.