Дыши. Глубокий вдох-выдох. Вдох-выдох.
Недостаточно.
Эврика!
Озарение.
Инсайт[130].
Они говорят, что инсайт это просто ошибка. Нет, инсайт это спасение.
Разве важно Архимеду как ему пришло понимание? Или Ньютону? Или Тесле? Или мне. Это спасение. Фотография.
Фотография. Конечно. Мы ведь фотографировались. Я, Илья и Рудольф. Все вместе.
Помню. Я держу фотоаппарат, рядом Илья и Рудольф. Вот он я – нажимаю на кнопку. Щелк.
Фотоаппарат не может сойти с ума.
Это мой последний шанс.
В этот раз замок внешней двери дался мне легко.
Я ступал медленно. Мне было страшно.
Осознание волнами то накрывало меня, заставляя трястись, то чуть отходило, оставляя только дрожать. В эти несколько минут, пока я шел к двери бункера. Я шел настолько медленно, насколько это возможно, пока не остановился. В этот момент я еще раз осознал, что произошло. Я ударил себя кулаком по носу, и у меня сразу же хлынула кровь из правой ноздри. Было больно. Конечно, я не сплю. Какой же бред.
Сумеречное состояние духа.
У двери в нашу комнату я застыл. Осенило. Инсайт. Спасение.
Ну, конечно. Плутов. Во всем виноват Рим Плутов. На радостях от объясняющего все и вся озарения я даже подпрыгнул на месте. Каким-то образом Плутов узнал о планах Рудольфа и решил отомстить всем его сообщникам. Рудольф никогда по собственной воле не отказался бы от своего Большого дела. Его остановили. Возможно, его уже больше нет в живых. Ну, конечно!
Я довольно улыбнулся. Меня полностью устраивало неведомо как и откуда появившееся в моем измученном сознании объяснение.
Ну, конечно. Его сдали «мечтатели» из банка. Люди Плутова. Они не раз видели меня с Рудольфом, да и сам Плутов мог увидеть нас вместе на заводе. Ну, конечно!
Они подумали, что я с Рудольфом заодно, что я его сообщник, и решили таким образом наказать меня. Чтобы я сошел с ума. Ну, конечно!
Я начал перебирать в голове наши выходы с Рудольфом.
Ну, конечно! Я помню, как мы вместе сидели в круге в его подвале. «Мечтатели» обращались к Рудольфу. Он разговаривал с ними. А потом я бил их. Я. Не Рудольф. Ну, конечно. По-другому и быть не может. Сто процентов.
Я стоял напротив закрытой двери и судорожно улыбался. Я чувствовал, как моя нижняя губа подрагивает. Я чувствовал, как против моей воли лицо моей покрылось густой краской – так, что жар ее отдавал в уши. Я никогда не считал себя человеком мнительным, но мне казалось, что, если бы мне сейчас дали справочную книгу болезней, я бы обнаружил у себя каждую вторую болезнь в этой книге.
Но неожиданно еще одна, новая, мысль, пришедшая мне в голову, жгучим хлыстом ударила по моему сознанию.
А Илья? А Владимир Романович? А Эльза? А Лиза? И самое страшное и необъяснимое для меня – а дети? Их ведь невозможно подкупить. Их эмоции.
В отчаянии я схватился за голову и опустился на корточки.
Или можно? Обещать им конфеты. Обнимите того дядю, и мы подарим вам конфеты и игрушки.
Владимир Романович, подыграйте нам, и получите новый телевизор и новую кровать.
Эльза с Лизой, увидьте в нужном человеке Илью, и получите новую большую квартиру и оплаченное обучение в лучшем университете страны.
Ну, конечно. Во всем виноват Рим Плутов. Это его игра. Лихо. Великий психолог. Неспроста.
Фууух. Нет лучшей радости, чем чувство облегчения. Проснуться и понять, что это кошмары. Узнать, что в разбившемся самолете не было твоего друга. Понять, что ты не сошел с ума.
А Илья?
С корточек я присел на холодный земляной пол подвала и еще крепче, почти до срыва корней, сжал в руках собственные волосы.
-Его тоже больше нет,- проговорил я вслух. Жуткая тоска мгновенно охватила меня.
Мне было безумно жаль Илью. Я ведь даже не сказал ему спасибо.
Просидев на земле с минуту, я уверенно поднялся на ноги и смело открыл дверь бункера.
У меня не было абсолютно никаких сомнений в том, что на фотографии помимо себя я увижу Илью и Рудольфа.
Но я был подавлен. Тем, что больше не увижу Илью. Он ведь был хорошим человеком. Да и Рудольф….
Вот она фотография. Тыльной стороной на моей ладони.