– Что случилось с грузом?
Отец серьезен как никогда. Екнуло ненасытное сердечко престарелого мачо. А огромные кулаки сжаты до побеления костяшек.
– На таможне его перехватили. Вся партия ушла федералам.
– Да как это могло произойти?! – голос дрожит от ярости, – Там же все куплены.
– Все, Вить. Часть уволены. Часть объявлены в розыск. А кто-то просто исчез. Абонент не абонент, друг мой.
Вижу, как рушится наша система. Каждый выход перекрыт. Люди, которым мы доверяли годами, сейчас разбегаются как крысы с тонущего корабля.
– Наши точки на границе накрыли, – Соломон держится хладнокровно, горящий бычок с щелчка улетает в окно. – Вся сеть парализована. За считанные часы мы потеряли пять фур с товаром. Водители уже дают показания не в нашу пользу. И это только начало. У тебя пара дней, чтобы убраться из страны. Заляжешь на дно, пока я все не порешаю.
Воронов достает билет и загранпаспорт. Протягивает отцу. Но тот не берет ничего из его рук. Он хватает его за грудки. Будто что-то осознает в ту секунду… и орет.
– Если я узнаю, что ты к этому причастен, ты умрешь самой мучительной смертью.
Отшвыривает его к двери.
– Ты уволен. Пшел вон!
Воронов поправляет пиджак и ворот рубашки. Приглаживает волосы. Бросает в нас бумаги. Он покидает нас молча.
Отец поворачивается ко мне. Его глаза налиты кровью.
– Найди Хрустальную, Ромео. Найди и привези ее ко мне любой ценой. Живой. Я вылетаю ближайшим рейсом в Эмираты.
По моим венам пульсирует ярость. Виски сдавливает. Я явно вижу теперь, как сильно она ему нужна.
– Зачем она тебе?
Лютая ревность затмевает разум. Я не отдаю отчет ни действиям, ни словам, ни громкости своего голоса. Мысленно я ударил его несколько раз по лицу ногами.
– Это не твоего ума дело. Либо ты приведешь ее живой, либо ее найдут другие, и ты тогда сможешь заполучить ее сам. Только по частям.
Вылетаю из палаты, чтобы не убить его. Конечности колбасит со страшной силой. Зубы крошатся от сжатия. Ноздри раздувает и почти выворачивает.
Соломон тем временем уже на парковке. У него новый водитель и тачка. Хочу догнать его, но он садится в машину. Авто срывается с места, оставляя за собой шлейф дыма.
Вижу, как ко мне приближается охранник. А перед глазами медсестра с размазанными макияжем. Образ потасканной шлюхи преображается. Халат остается, но под ним желанная, бархатная кожа.
Закрываю глаза. Вспоминаю наш первый раз.
Тело, туго обтянутое белым хлопком, напрягается, словно струна, когда я толкаю ее к стене. Тонкая ткань трещит под моими пальцами, но она не пытается вырваться, только делает вид.
– Я тебя не хочу… – шепчет Хрустальная, но в ее голосе слишком много притворства.
Ее зрачки расширены, дыхание прерывисто. Сжимаю тонкие запястья, фиксируя руки над головой. Хлесткий удар по щеке заставляет ее голову мотнуться в сторону. Дергается, но несильно ровно настолько, чтобы я почувствовал сопротивление.
– Борись со мной, – рычу, разрывая пуговицы. Ткань летит на пол, открывая то, что я хочу видеть.
Таня пытается ударить меня коленом, но я легко уворачиваюсь. Ее ногти царапают мои руки, оставляя красные полосы.
– Я никогда не буду делать то, что ты хочешь, Аристов, – всхлипывает, но в глазах нет слез, только вызов.
Еще один удар по второй щеке. Ее голова откидывается, но в уголках губ играет усмешка.
Поднимаю ее, вжимая в стену. Ее ноги пытаются оттолкнуть меня, но я чувствую, как они дрожат от желания. Она кусает губы, делая вид, что страдает.
– Я другого люблю, – шипит сквозь зубы, но ее тело говорит обратное.
Сжимаю гусиную шею, чуть придушивая. Хрустальная задыхается, но в ее глазах чистое наслаждение.
Вхожу резко, ломая ее сопротивление. Таня выгибается, кричит, но я чувствую, насколько ей нравится эта боль. Нравится быть беспомощной в моих руках.
Острые когти впиваются в мои плечи, оставляя следы. Она дергается, пытается вырваться, но я держу крепко. Впиваюсь в бедро, оставляю глубокие следы. Завтра тут будут синяки и корочки.
– Хва-тит… – рычит, но двигается навстречу.
Оргазм накрывает ее волной, заставляя выгнуться в моих руках. Ее тело содрогается, мышцы сжимаются. Чувствую, как ярость смешивается с вожделением. Таня не выдает ни звука, лишь оглушающие удары ее черного сердца.
Каждый раз, когда она молча кончала, я видел лишь насмешку в ее глазах. Ей всегда было мало. Она издевательски просто шла в душ и расчесывала свои липкие мокрые волосы. И это равнодушие сводило меня с ума.