– Я никогда не буду твоей, – говорила она, прыгая сверху, облизывая белоснежные зубы.
Власть – это все, что у меня есть. И лишь она лишает меня ее. Она и отец.
– Виктор Сергеевич попросил передать вам это, – в третий раз говорит наемник.
Смотрю на путь к Хрустальной, и ребра сдавливает невыносимой болью.
«КОГО… же ты любишь?»
Глава 17
– Роман Викторович, адрес, – рука протягивает мне распечатку, – Вас сопроводить?
– Сам. Отмычки дай.
Беру листок. Инструмент. Пытаюсь унять дрожь в пальцах. Понимаю, что только чудо приведет ее в ее же дом.
«В любом случае, там будут зацепки, где ее найти. Хоть что-то должно быть».
Вчитываюсь. По органам расстилается жар. Стекается вниз живота. Пытаюсь сосредоточиться, но буквы разбегаются. Я будто в стельку пьян.
– Очки дать? – язвит Ворон из окна проезжающей мимо тачки.
Он знает. Все знают. Наши кошки-мышки с Татьяной – любимая пища для сплетен среди персонала.
Надо мной смеялись. Ею восхищались. Меня ненавидели. Ей сопереживали.
– Ты еще здесь? – поворачиваюсь и рукой выметаю его по воздуху.
«Я же видел, как он уехал».
Глючит. Теряю резкость изображения.
– Татьяне привет не передавай.
Слышу отголосок волнения в металлическом тембре.
– Или я от тебя передам.
Черное стекло поднимается. Соломона увозят.
Я в ауте. Меня обдает холодом. По спине будто льдом водят.
Прыгаю в свой черный крузак.
«У них что-то есть или было… а, может быть, у них втроем с отцом…» – бью пальцами по оплетке. Смотрю на костяшки. Опухшие. Разбитые. Каждый день намеренно причиняю себе боль. А должен причинять ей.
Ревность отравляет разум.
«Я убью любого, кто встанет между нами… даже отца».
Становится страшно от этой мысли. На мгновение.
В этой дороге не помню себя. На автомате давлю на педаль газа. Пару раз пролетаю на красный. Сигналят. Плевать.
«Хрустальная, я ведь как-то пережил этот год. Я ведь тебя не искал».
– Поверните налево, во двор.
Вздрагиваю от навигатора. Понимаю, что еду в абсолютной тишине. А такое ощущение, что просто оглох. Ослеп.
– Вы прибыли к месту назначения.
«М-да… это не наш с тобой дом, ягненок» – убогая обшарпанная пятиэтажка, переполненная помойка, стая бродячих псов.
Треплют мешки с мусором. Дерутся за помои. Нелюбимые. Голодные. Злые.
«Они в стае, но все равно одиноки».
– Даже домофона нет.
Пар скрывает облупленный подъезд. Сырость такая, что внутри как в сауне. Дверь заледенелая.
Второй этаж.
Вхожу в хрущевку. На мебели вековая пыль. Запах спертый. В квартире просто ледник.
«Подставное жилье» – ухмыляюсь, оставляю две полоски от пальцев на сером покрытии, – «Пустышка».
Отчаяние. Хочется завыть. Я снова ее упустил.
«Только бы увидеть ее сейчас… я бы все ей простил… я бы принял любые условия…»
Суставы начинает сводить. Разминаю шею. Хрустит. Пальцы ноют от боли. Зубы крошатся.
Вспоминаю Таню, зашивающую брюшную полость курьера. Ее изящные кисти, ловко работающие закругленной иглой.
– Ты садюга, Хрустальная.
– Вся в тебя, Аристов.
Смотрит хитро. Штопает не глядя. В ее глазах шабаш. Огонь. Любуюсь окровавленными перчатками… жду с нетерпением ночи.
Рядом с телом в лотке лежат алые бриллианты. Ягненок откусывает нитку, срывает с себя маску, халат и все остальное. Подманивает меня пальчиком, который только что побывали в чужом организме.
«Как же меня это заводило тогда… и сейчас… что б тебя!»
Беру стул и запускаю в стену. Разбиваю телевизор. Ору что-то на нечленораздельном. Срываю шторы с карнизом.
На кухню. Нож.
«В спину… от нее…»
Возвращаюсь. Начинаю кромсать диван и подушки на нем. Хочу отрезать ее из память, но ни черта не выходит. Как же больно. Внутри разрастается атомный гриб. В помещение вздымается сизое облако.
– Сука! Сука! СУ-КА-А-А!
Метаю холодное оружие. Втыкается в шкаф. Падаю на убитую мебель.
Голова кружится, веки наливаются свинцом, виски долбит. Грудину сдавливает. Внутри все кровит.
«Убить. Спасти. Уничтожить. Защитить. Она убивает… во мне отца. Каждый раз, когда я выбираю ее».
– Гребанная тряпка ты, Аристов… В кого ты превратился…
Говорю пожелтевшему потолку. Сдаюсь. Впервые в жизни сдаюсь. Перед чувствами. Перед ней. Перед собой.
Отключаюсь.
– Рома… – слышу во сне Танечку, она гладит мою небритую щеку своими холодными пальчиками, – Рома, очнись. У тебя лихорадка.
Просыпаюсь. Полумрак. Надо мной она. Воплоти. Я даже несколько раз закрыл и открыл глаза.