Через холл. Переступаем бездыханное тело.
– Ты его убила?
– Яша, просто иди.
Всегда оберегала его нежную психику.
Музыка гремит. Спускаемся по парадной лестнице. Прямиком к машине. Сажаю Яшу в сугроб рядом с фигурно выстриженной туей.
– Не смотри.
Пятая пуля.
Выключаю музыку. Забираю телефон. Открываю жмурику глаза, снимаю пароль. Хлопаю дверью. Помогаю Яше встать. Умываю. Морщится, мешает. Шлепаю по рукам. Беру горсть снега и прикладываю к гематоме.
– Значит, слушай меня внимательно, – смотрю в единственный глаз, выгляжу максимально угрожающе, – Идешь по этой дороге до первого поворота на улицу. Подходишь к самому дальнему дому отсюда. Вызываешь такси. Едешь по адресу… – говорю свой настоящий, – Сидишь там, и не высовываешься. Аптечка в ванной. Я за тобой вернусь через пару дней.
– Я никуда не пойду без тебя.
Упрямится. А я смотрю, что его надолго то не хватит.
– Вот деньги, – сую ему разный номинал, – Расплатишься и дашь на лапу таксисту, чтобы не трезвонил. Скажешь, любовник, муж застал. Придумай историю, Яш. Закажи еды. Я буду голодная.
Улыбаюсь. А Поляков сверлит меня. Уходить не собирается. Выглядит бодрячком.
– Я. Не. Уйду. Без. Тебя.
Никогда не видела его таким. Только однажды. Когда он закрыл меня от нападения бешеным псом. У него осталась навсегда волчья пасть на плече.
– Значит так, или ты идешь, или я тебя вырубаю и отправляю силой, – поставляю дуло пистолета к напряженной шее, – Мне нужно кое за кем вернуться. Моргни, если все понял.
Яша сглатывает. Моргает. Смотрю ему вслед.
– Шнеллер, Яков… – бормочу.
«Надо вернуться в дом. Взять оружие. Скинуть с Аристова труп. А то еще доброго задохнется».
Нагибаюсь в тачку. Шарюсь в бардачке. Забираю ствол. Слышу приближающиеся быстрые шаги. Бег. Поднимаюсь, готовая к удару. Заношу руку с пистолетом. Но ее перехватывает и выворачивает невидимый сталкер. Обезоруживает и швыряет в снег.
– Доброй ночи, Татьяна.
– Ты?!
Последнее, что я вижу, это черная подошва берца над моим лицом.
Глава 19
Ушат ледяной воды приводит меня в чувство. Мои руки скованы над головой.
Сырой, затхлый воздух пропитан запахом плесени и металла. Тусклая лампочка, подвешенная к потолку, отбрасывает причудливые тени на грязные стены.
Передо мной двое. Лопоухий одноглазый наемник со шрамом через все лицо. И…
– Здравствуй, драгоценная моя.
В его глазах читается не только ярость, но и боль отвергнутого человека. Я предала его. Я была для него не просто орудием, а единственным удачным, почти завершенным проектом. Единственная, кому он слепо доверял.
– Привет, Солохер.
Звонкая пощечина прилетает по уху. Слышу звон колоколов.
«Недостаточно сильно. Недостаточно ненависти для меня. Он просто не может это делать так, как должен».
От меня слышать вдвойне обиднее ненавистное прозвище.
– Не боишься пожалеть об этом? – трогаю языком опухшую губу.
Нащупываю запекшуюся кровь. Соленую. Мешочек под глазом больше, чем обычно. Скуловая кость подвывает.
– Хочешь забить меня до смерти, как твой отец твою мать? – злорадствую, я знаю много его болевых точек.
– Слушай сюда, сука, – хватает меня за щеки так, что приоткрывается рот, – Я не твой Ромео, я тебя не пожалею. Ты думала сможешь вот так кинуть меня?!
«Пожалеешь. Еще как пожалеешь. За его грубостью всегда прятался мальчик, страждущий по любви и ласке матери».
Его пальцы между моих зубов. По подбородку течет алая горячая струйка. Она добавляет моему белоснежному костюму праздничности.
Грубо отталкивает. Цепи побрякивают. Наемник покрякивает. Не сводит с меня исполосованного глаза.
«Животное… я видела таких парней. Они обычно доедают за своими хозяевами».
– Что ты хочешь, Воронов?
Руки затекают. Больно.
– Я хочу, чтобы ты вернула то, что взяла у меня, – его желваки ходят ходуном, а я вижу в его глазах борьбу между желанием причинить боль и остатками былой привязанности.
– Не понимаю, о чем ты, – не могу не съязвить.
Кулак прилетает в нос. Начинаю шмыгать. Зато не чувствую подвального амбре.
– Ключ. Где он? – Соломон смотрит на свой кулак, срывает отслоившуюся кожу.
А когда-то мы были неразлучны…
В заброшенном амбаре мы решили работать вместе.
Тусклый свет фонарей пробивается сквозь грязные окна. Соломон присаживается на старый ящик, жестом указывая мне на второй.
На его лощеном костюме остаются зацепки лот заноз.
– Здесь нас никто не услышит, – его голос звучит глухо в пустоте помещения.