Так, ранним утром, самым первым утром наступившего лета, Амариллис родила сына.
-Ах ты бедняжка… и ребеночек-то совсем плох…, – Амариллис услышала над собой чей-то голос, с трудом открыла глаза и в какой-то туманной дымке с трудом различила лицо "лысой Нимы". Потом она почувствовала, как по ее лицу провели влажной тряпкой, затем приподняли ей голову и она увидела небольшую чашку с водой. Ничего не соображая, она потянулась к ней пересохшими, розово-серыми губами и жадно глотнула… и закашлялась, ибо ссохшееся горло отказалось вот так просто принять что бы то ни было. Кашель так сильно дернул ее за плечи, что лбом она ударилась прямо об чашку, расплескав ее содержимое.
-Ну что ты будешь делать!.. – в голосе, по-прежнему исходившем из неясной дымки, послышалось раздражение. Голову Амариллис отпустили и она со стуком опрокинулась на жесткую подушку.
-…потеплее… да поторапливайся же! Ну?! – после этих слов и без того неясное сознание стало стремительно покидать обессилевшее тело Амариллис и последнее, что она услышала, был отзвук истошного, заполошного вопля.
Когда ранним вечером первого июньского дня Сириан Мираваль приехал в Серебряные Ключи (ратман на всякий случай решил приехать недельки на две пораньше, проследить, как и что… сын-то в отъезде…), его встретила глубокая тишина, такая, какая бывает после бурных слез и криков. Войдя в дом, он первым делом спросил:
-Где Амариллис? И мой отец?
-Господин мой брат… – из сгрудившихся подобно насмерть перепуганным овцам домашних выползла молодящаяся вдовица, – Великое несчастье постигло наш дом…
-Говорите яснее! – приказал ратман, усаживаясь в кресло.
-Язык мой отказывается повиноваться мне… пойдемте, и вы все увидите своими глазами… – и вдова указала рукой в сторону родовых покоев.
Пройдя по длинному коридору, Сириан оказался перед запертой дверью. Сопровождавшая его вдова окрыла ее массивным ключом и застыла, всем своим видом показывая, что внутрь заходить еще раз не собирается. Сириан перешагнул порог.
Посреди комнаты стояла кровать, на которой лежала девушка. Совершенно неподвижная. Голова бессильно свесилась набок, из-под ресниц поблескивают белки закатившихся глаз. Ее бедра окровавлены… но и лицо ее, и руки по локоть тоже в крови. А на высокой спинке кровати висит что-то тонкое, длинное, сизо-сукровичного цвета… а по кровати, да и по полу разбросано такое же кровавое рванье… ошметки… огрызки…
С минуту ратман стоял неподвижно. Затем отступил, закрыл дверь и, не говоря ни слова, запер ее. И вернулся к домочадцам.
-… ведь я говорил Риго, предупреждал его… женщины с темной кровью могут быть опасны…– Сириан, сгорбившись, сидел в кресле, озабоченно потирая лоб ладонью. – Так ведь нет, не послушал меня. Привел в дом эту особу, наперекор Морелле. Вам, небось, сказал, что она умерла? Так это он со зла. А я-то, дурак, ему поддакивал, думал, он так скорее угомонится. Морелла уезжала к отцу, в Манору – и к лучшему, преждала там тихий ветер… ребенка спокойно выносила.
-О, господин мой брат!.. – вдовица вся подалась вперед, услышав столь радостную весть, – неужели?!
-Да… – совсем не так радостно протянул ратман, – Морелла родила на днях сына. Да какие поздравления… – и он отмахнулся от родственников. – Что мне с этой… делать?!
-Но она… мертва. – строго сказала племянница Арчеша. – И любые сожаления и промедления сейчас неуместны. И если мне будет позволено высказать свое мнение, то я скажу, что семейная усыпальница Миравалей – не место для упыриц. – И она так брезгливо поджала губы, как будто упырица – это что-то вроде жирного пятна на скатерти.
Наконец, Сириан решительно встал и обратился к застывшей в дверях экономке, которая утирала слезы кончиками фартука.
-Немедленно пошлите в Озерки за братьями Брейс.
-Вы так и не сказали мне, что с моим отцом.
-Вашему отцу вчера стало дурно, он очень волновался из-за… Я дала ему успокаивающего настою. – Вдовица искательно заглянула ратману в глаза. – Он все еще спит.
-Что ж… это к лучшему. Не будите его.
Над Серебряными Ключами уже нависли сумерки – не густо-голубые, как полагается летним сумеркам, а лиловые, холодные сумерки заморозка – когда из ворот поместья выехала небольшая телега, запряженная пегой лошаденкой. На козлах сидел коренастый, лысоватый мужчина, второй, очень похожий на него, примостился на краю телеги, поплевывая в придорожную пыль. В телеге лежало что-то, завернутое в грубую холстину, на которой проступали темные пятна. Они направились прямиком той дорогой, за прогулку по которой Амариллис однажды сильно влетело от старика Арчеша.
-Ты деньгу-то пересчитал? – сиплым голосом поинтересовался плюющийся.
-А то… К Поганому болоту даже я задарма не поеду, да еще на ночь глядя, – ответил второй, хлестнув вожжами чересчур неторопливую лошадь.
-А что хоть везем-то? Что за убоина?
-Не наше это дело. Кажись, девка какая-то. Тебе-то что? Шваркнем в болотину, как приказано, и всего делов. А потом в трактир… отогреемся. Ну и холодина, брат Брейс, аж яйца звенят!
-И не говори, брат Брейс. Лето, мать его… – и он снова сплюнул.
После отъезда живодеров вдова зашла к Сириану, пожелать ему спокойной ночи. Ратман принял ее, вопреки всем приличиям, уже лежа в кровати и не собираясь даже привстать.
-Господин мой брат, всем ли вы довольны?
-Не всем. Вашего сына я встретил по дороге… там все благополучно. Чудесный малыш, крепкий, здоровый… и черный глазищи Риго. А вот с девицей вы оплошали.
-Как? – всполохнулась вдова.
-А так. Когда я ее увидел, она была еще жива. Еле-еле, но все-таки… Почему? – вопрос был задан очень спокойно, но у вдовы немедленно подогнулись и задрожали колени.
-Но… она закашлялась, и так сильно… я не успела бы принести новую порцию, нужно было срочно падать в обморок, в комнату уже спешила эта проныра экономка…
-Хорошо. Пусть так. Теперь это уже не имеет значения. Итак, наш договор вступает в силу. Дом в Эригоне, оговоренная сумма в золоте и ценных бумагах, вашему сыну – место смотрителя складов Мизинца. И еще… от меня лично. Возьмите там, – и ратман кивнул на каминную полку. Вдова взяла небольшой ящичек, раскрыла его и радостно охнула – на темном шелке переливалось, поблескивало, посмеивалось алмазное ожерелье.
-О брат мой!.. Сколь вы щедры, сколь великодушны!… – но ратман прервал благодарственные излияния родственницы, сославшись на крайнюю усталость. На следующее утро он уехал. Вдовица же со своим пожилым сыном уже через два дня оказались на дороге в Эригон, до которого, впрочем, не доехали: их нашли в придорожной канаве, с перерезанными от уха до уха шеями и только что не раздетыми… а темный ящичек, подбитый шелком, валялся рядом. Уж очень глухие были места.